Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

КГБ проявлял активность и на фронте внутреннем. В годы Великой Отечественной войны Шелепин возглавлял комсомол. «Оттепель» ему не нравилась, и он стремился положить конец идеологическому разброду и шатанию «гнилых элементов» в рядах студенчества и интеллигенции. 6 июля 1960 года глава КГБ предложил меры против «формалистов», подрывающих фундамент социалистического реализма.

Записка Шелепина говорила, что «в Москве и Ленинграде существуют группы лиц, увлекающихся абстрактной живописью и так называемым левым направлением в поэзии, в кругу которых высказываются пессимистические и антисоветские настроения». Первым из них упоминался Алик Гинзбург, его КГБ называл «политическим проходимцем и уголовным преступником», который «ведет антисоветские разговоры» и «усиленно ищет знакомства с иностранцами». Шелепин также докладывал о подозрительных настроениях среди драматургов, пишущих пьесы для театра «Современник». Информатор КГБ цитировал слова руководителя «Современника» Олега Ефремова: «Нам говорят: “Дела у нас в стране идут хорошо”. А мы со сцены должны нести подтекст: “Ой ли?”» В списке подозреваемых оказались Кропивницкий и его товарищи по Лианозовской группе, продававшие «образцы подлинного советского искусства, находящегося в подполье» иностранцам. Председатель КГБ предлагал ряд мер по искоренению «гнили» в рядах «советской интеллигенции»[568].

В начале 1961 года КГБ вместе с руководством комсомола решили прекратить поэтические собрания у памятника Маяковскому в Москве. Собирающихся на «Маяке» людей стали рассматривать как ядро антисоветской политической организации[569]. Тех, кто продолжал приходить, стали разгонять и избивать милиция и агенты КГБ в штатском. В сентябре 1961 года собравшиеся для чтения стихов у памятника молодые неофициальные поэты были арестованы. Следствие установило, что они распространяли листовки с «антисоветской агитацией», организовывали «дискуссии» и «высказывали в своем кругу террористические намерения по отношению к главе советского правительства». На самом деле было так: один эксцентрик в кампании маяковцев заявил, что готов убить Хрущева. Его товарищ, убежденный, что такая акция положит конец реформам в Советском Союзе, донес на «террориста» в КГБ[570].

У самого Хрущева, однако, не было представления о том, как именно следует руководить культурой и идеологией в быстро меняющемся обществе. Его действия в этой области, как, впрочем, и в других, были хаотичны и непредсказуемы. Экономическое положение, особенно в сфере сельского хозяйства, продолжало ухудшаться. Сознавая, что его авторитет в партии начинает шататься, на XXII съезде КПСС в октябре 1961 года Хрущев вновь обрушивается на Сталина и его преступления. Напоминая всем о страшном наследии сталинщины, он хотел окончательно похоронить политически своих поверженных соперников, таких как Молотов и Маленков. Он также стремился дать отпор все более громкой критике Мао Цзэдуна и нейтрализовать многочисленных недовольных из сталинского аппарата. В отличие от «секретного доклада» 1956 года, эта новая волна разоблачений преступлений сталинизма не вызывала ни внутреннего кризиса, ни национального катарсиса. Но все же второе неожиданное наступление на покойного Сталина и его приверженцев вывело врагов «оттепели» из состояния равновесия – или, по крайней мере, так хотелось думать.

В московских художественных и интеллигентских кругах про хрущевские метания думали и знали мало. Там продолжали наслаждаться второй «оттепелью», наступившей после XXII партсъезда, и надеялись, что за ней последует «Московская весна». Несмотря на преследования и даже аресты, культурная и художественная жизнь в Москве завоевывала новые общественные пространства[571]. В 1961 году комсомол запустил сеть молодежных кафе с названиями «Молодежное», «Аэлита», «Синяя птица». Управлялись они демократически избранными советами, в которые входили и московские джазмены, такие как Алексей Козлов. Эти советы формировали программу вечеров и приглашали на выступления своих друзей. Джазовые музыканты радовались возможности выйти из подполья и были готовы хоть каждый вечер приходить и играть бесплатно. «После джазовой части, – вспоминает Козлов в своих мемуарах, – поэты читали стихи, художники показывали свои работы, завязывалось неформальное общение. Для того времени общение незнакомых людей между собою, да еще в общественном месте, где твои слова могут быть зафиксированными, было настолько новым и волнующим явлением, что сейчас даже невозможно оценить. Но я помню эту особую приподнятость, ощущение легкости и свободы, которое часто возникало в стенах кафе». Осенью 1962 года московский комсомол организовал первый джазовый фестиваль, победители которого cмогли поехать в Польшу для участия там в международном джазовом фестивале[572].

Еще одним явлением второй «оттепели», расширившим возможности для культурного разнообразия и открытости, стала хрущевская международная «народная дипломатия». В 1961–1962 годах ее объем и размах возрос, как бы сглаживая негативный эффект от конфронтационной политики Кремля. Одна за другой делегации советских писателей ехали в США, Италию, Францию, другие страны. Советские кинематографисты участвовали в фестивалях в Каннах и Венеции. Оперные и балетные труппы с триумфом гастролировали по западным столицам. Неудача встречи в верхах в Вене не помешала в июне 1961 года Большому театру отправиться в Париж. В мае 1962 джаз-оркестр Бенни Гудмена приехал в СССР и дал в общей сложности тридцать два концерта в Москве, Ленинграде, Тбилиси, Ташкенте и Сочи. Среди 180 тысяч советских людей, пришедших слушать американский джаз, был и Никита Хрущев, явившийся на концерт во Дворце спорта ЦСКА 30 мая. Советский лидер, музыкальные вкусы которого никогда не выходили за пределы патриотических и народных песен, ушел после первого отделения. Однако отзывы советской прессы на концерт были вполне благожелательны[573].

В Ленинграде у биг-бенда был только один концерт, билеты на который распределялись по партийным и комсомольским каналам среди членов номенклатуры и чиновников со связами. Первые ряды выглядели как витрина магазина роскошной одежды: горжетки из чернобурки на толстых шеях дам; сидящие рядом со сложенными на груди руками и надменными лицами их мужья с депутатскими значками на лацканах пиджаков и нависающими над широкими галстуками двойными подбородками. Когда оркестр начал играть, эта публика снисходительно слушала, неодобрительно морщась при звуках восторженных выкриков заполнившей галерку молодежи. Присутствовавший на концерте режиссер Леонид Менакер вспоминал: «Пожилой джазмен в оркестре при виде этих мертвых, замороженных лиц пришел в ярость, и музыка зазвучала еще громче, быстрее и ярче. Потрясенная публика сначала неохотно, но постепенно оказалась захвачена мистической мощью музыкантов. Массивные рты над двойными подбородками стали издавать возгласы восторга, ноги стали притоптывать, часто не в такт, толстые ладони стали аплодировать. Публика сбросила свою надменную непроницаемость, потеряла самоконтроль и стала просто восторженно визжать»[574]. Казалось, полная «реабилитация» запрещенного при Сталине джаза открыла путь к снятию идеологических барьеров холодной войны и к легализации других форм современной культурной жизни. Оптимисты вновь увидели свет в конце тоннеля: отмена сталинско-ждановских постановлений 1946–1948