Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

Солженицын стал героем для миллионов, пострадавших от сталинского террора. Анна Ахматова и другие надеялась, что, наконец, будет опубликовано все, что и они написали о Большом терроре[580]. Режиссер и актеры «Современника» просили Солженицына дать им разрешение на начало репетиций спектакля, основанного на его произведениях о лагерной жизни. «Один день» до основания потряс читателей – куда больше, чем роман Дудинцева в 1956 году или так до сих пор никем почти не прочитанный «Доктор Живаго». Это была вторая после «секретной речи» Хрущева сокрушительная правда – о советском ГУЛАГе – и эта правда была раскрыта не устами лидера партии, а пером писателя-пророка. В своем коллективном дневнике члены интеллигентского сообщества «Коммуна-33» с воодушевлением выражали надежду, что «Один день» породит такой же подъем, как несколькими годами ранее антисталинский доклад Хрущева. Все, кто служил Сталину, будут полностью дискредитированы, псевдокультура соцреализма отправится на свалку вместе с хвастливой и лживой пропагандой. Но главное, «с этого момента люди начнут говорить и думать свободно, и никакой негодяй не посмеет обвинить их в антисоветизме»[581]. Ожидания московской интеллигенции и деятелей культуры выросли необычайно. Казалось, плотина лжи и умолчаний рухнула, и никто уже не в силах остановить наступление правды.

В Москве шестидесятники одерживали одну символическую победу за другой. Писатели планировали вечер памяти в честь Марины Цветаевой и других павших жертвами сталинизма поэтов и писателей. Двадцать шестого ноября сотни ведущих художников, литературных критиков, театральных режиссеров и кинематографистов собрались на открытие совместной конференции Института истории искусств и Всероссийского театрального общества под названием «Традиции и новаторство в искусстве социалистического реализма». Конференция должна была стать полем боя между сторонниками либерализации и сталинистами, и победа новаторов казалась предопределенной. Литературный критик Лев Копелев, когда-то сидевший в «шарашке» ГУЛАГа вместе с Солженицыным, вспоминал, как началась конференция. Ее открыл председатель Академии художеств Владимир Серов. «Самодовольный, раболепный царедворец, – вспоминает Копелев, – ругнув культ, сразу же с привычной яростью обрушился на формалистов-абстракционистов, которых, мол, “содержат империалисты”». Копелев с места возразил Серову, что примерно так же относились к модернистам Гитлер с нацистами. Когда Серов пытался назвать его врагом советского искусства, многие так затопали и заорали, что Серов ушел с трибуны. На следующий день в своем выступлении на конференции Копелев поднял вопрос о свободе экспериментального искусства: «Совершенно неправильно запрещать ту или иную форму искусства или загонять ее в подполье. Такая практика должна быть запрещена навсегда». Копелев закончил выступление призывом «запретить все запреты»[582].

В такой атмосфере приподнятости и эйфории художники «сурового стиля» ждали открытия выставки «Тридцать лет МОСХа» в Манеже. Выставка должна была стать важной вехой в общественном признании их работ и концом монополии старой гвардии в признанном публичном искусстве. Как и их предшественники в двадцатые годы, эти художники мечтали стать народными наставниками в сфере культуры. В ноябре они даже отправились в Ленинград, чтобы заручиться поддержкой своих куда более робких коллег в Северной столице. Для пущей убедительности они захватили свои работы. Как вспоминал присутствовавший на встрече искусствовед Михаил Герман, у ленинградцев от их выступлений возникало «ощущение участия в антисоветском заговоре». По своему рискованному, если не сказать безрассудному радикализму эта акция была сравнима с «секретным докладом» Хрущева, только на сей раз она не была санкционирована сверху. Вдова бывшего директора Эрмитажа Иосифа Орбели, бесстрашная женщина, публично выступила в поддержку московских художников. Искусство так называемого социалистического реализма, заявила она, никакой ценности из себя не представляет[583]. В том же ноябре Элий Белютин при поддержке влиятельных друзей, по большей части физиков-ядерщиков, при большом скоплении публики открыл выставку «Новой реальности» в Доме учителя на Большой Коммунистической улице (ныне улица Александра Солженицына) в Москве. Свои спорные работы решили выставить Эрнст Неизвестный и его друзья, экспериментировавшие в абстрактном жанре.

Пьянящая атмосфера осени 1962 года привела к тому, что самые смелые писатели утратили привычную осторожность. Особенно безрассудно повел себя Андрей Вознесенский. В статье под заголовком «Мы – май» в «Литературной газете» 1 мая 1962 года он отождествил празднование Первомая с торжеством «нового искусства» своего друга Эрнста Неизвестного и «передачей эстафеты» молодому поколению художников[584]. В 1961 году Вознесенский побывал в США, а в 1962-м съездил в Италию и во Францию. Открытие этих новых миров, воздух свободы и международная слава вскружили голову молодому поэту. Побывавший на выступлении Вознесенского в «Театре старой голубятни» в Париже американский социалист Майкл Харрингтон был потрясен его дерзкими высказываниями. Вознесенский, по его мнению, был «политиком от поэзии». Сопровождавший Вознесенского в поездке умудренный Эренбург посоветовал поэту быть более осторожным: «Я прочел ваши интервью. Не могу понять, вы то ли слишком осмелели, то ли сошли с ума. Думайте, что говорите»[585]. В своей дерзости Вознесенский был не одинок. Паустовский, выступая перед профессорами и студентами Сорбонны, назвал Пастернака, Ахматову и Бабеля лучшими советскими писателями. Итальянский журналист, интервьюировавший Василия Аксенова в начале 1962 года, писал о трудно объяснимом «очаровании», которое русский писатель испытывал перед Соединенными Штатами. Советские посольства отправляли в Кремль один за другим тревожные сигналы о «безрассудных» высказываниях за границей советских литераторов и интеллектуалов[586].

Самые публичные интеллектуалы нового поколения, многие из них члены партии, надеялись использовать недавний антисталинский натиск Хрущева для сведения счетов со старыми врагами. Они поддались искушению «левизны», воспринимая себя как борцов со сталинистскими злодеями, которых молодые бунтари считали «правыми». На острие этой борьбы находились ветераны, хранившие память об схватках двадцатых – сороковых годов. На конференции «Традиции и новаторство в искусстве» Михаил Ромм поставил на одну доску борющихся с современным искусством консерваторов и тех бюрократов-антисемитов, которые с энтузиазмом проводили чистки времен сталинской войны с космополитизмом. Он призвал «дать по рукам этим бандитам». Речь Ромма быстро появилась в самиздате, ее зачитывали по «Радио Свобода», и она привлекла большое внимание западной печати[587]. На партийном собрании Союза писателей один из выступающих потребовал наказывать соучастников сталинских преступлений, в первую очередь тех, кто доносил на своих коллег в НКВД. Лев Копелев и его жена Раиса Орлова, оба пламенные коммунисты-идеалисты, считали, что «сталинцы казались окончательно поверженными, с ними не надо было бороться, достаточно было над ними смеяться»[588].

Даже в руководстве Союза писателей начали думать, что жесткий партийный контроль над содержанием советского искусства должен быть отменен[589]. Александр Твардовский был убежден, что все еще возможно спасти «социалистический порядок, мечту многих