Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

прессу. Люди из московских компаний, в том числе Людмила Алексеева, узнали о процессе над Бродским из самиздата и начали понимать, насколько важно найти способы помочь жертвам новых репрессий. Кампания в защиту Бродского стала первым пробным актом зарождающегося правозащитного движения[637].

Внезапный и безобразный конец хрущевской культурной «оттепели» породил в рядах интеллигенции новую неуверенность в собственной судьбе. Писатель старшего поколения Корней Чуковский надеялся, что это временная заминка. «При Сталине было просто, – записал он в дневнике. – Бей интеллигенцию, уничтожай всех, кто самостоятельно думает! Но сейчас это гораздо труднее: выросли массы технической интеллигенции, без которой государству нельзя обойтись, – и вот эти массы взяли на себя функцию гуманитарной интеллигенции – и образовали нечто вроде общественного мнения»[638]. Писатель-фантаст Борис Стругацкий был менее оптимистичен. К весне 1963 года, вспоминает он, «одно стало нам ясно, как говорится, до боли. Не надо иллюзий. Не надо надежд на светлое будущее. Нами управляют жлобы и враги культуры. Они никогда не будут с нами. Они всегда будут против нас. Они никогда не позволят нам говорить то, что мы считаем правильным, потому что они считают правильным нечто совсем иное. И если для нас коммунизм – это мир свободы и творчества, то для них коммунизм – это общество, где население немедленно и с наслаждением исполняет все предписания партии и правительства»[639].

Свое пугающее открытие братья Стругацкие изложили в опубликованном в 1964 году романе-аллегории «Трудно быть богом». В этом романе молодые ученые с Земли, где уже построено идеальное коммунистическое общество, прибывают на другую планету, где циничные тираны, фашиствующие бюргеры и религиозные фанатики стремятся уничтожить всех образованных людей и тем самым убить единственную надежду на просвещение и прогресс. Несмотря на все усилия выдающих себя за местную знать землян прекратить резню, им не удается остановить сползание во тьму. Высокие принципы не позволяют им применять силу даже для того, чтобы остановить кровопролитие. Они терпят поражение и возвращаются на Землю, отрезвленные и униженные[640].

Давид Самойлов в мемуарах пишет о значении хрущевской конфронтации с культурным авангардом: «Борьбу за вкус Хрущев перепутал с борьбой за идеи». Он оказался не в состоянии понять, что «новые формы могут помочь прикрыть идеологический вакуум его режима». Вместо того, чтобы воспользоваться энергией молодой плеяды, поначалу верной его курсу и с симпатией относящейся к его иллюзорным новым горизонтам, он «объявил идеологическую войну новому поколению»[641]. На самом же деле историческое значение этого эпизода выходит далеко за пределы борьбы за вкус и культуру. Хрущев – будь он чуть умнее и грамотнее – смог бы кооптировать культурный авангард начала шестидесятых, так как представители его все еще разделяли революционно-романтическую идеологию. Вместо этого, подстрекаемый сталинской гвардией в партии, он предпочел раздавить первые ростки интеллектуальной свободы и культурной автономии в постсталинском обществе. Молодые интеллигенты культурного авангарда обнаружили, что социальная почва для охоты на ведьм осталась нетронутой, как будто и не было десталинизации, «Нового мира», «честной журналистики», просветительских и гуманистичных романов и фильмов и разоблачений Солженицына. Этот крах социалистических иллюзий имел долгосрочные последствия для будущего советского общества. Если бы не этот разлад, сохранился бы шанс на рост и консолидацию реформистских сил под прикрытием гласности и более «гуманного социализма» (как это случилось в 1968 году в Чехословакии). Но возрождение интеллигенции, которая могла бы сочетать свободомыслие и моральную приверженность социалистическому обществу, было пресечено на корню. Те, кто верил в высокую культуру как средство спасения советского проекта, были изолированы и унижены. «Московская весна» замерзла, не успев толком начаться. Она не возобновилась вплоть до горбачевской гласности, когда осталось не так много людей, верящих в миссию интеллигенции действовать заодно с партийным руководством во имя строительства «подлинного социализма».

Неразрешенное противоречие между художественным авангардом и его врагами превратилось в незаживающую рану советской российской культуры. Внутри официальной советской интеллигенции вызрели враждебные друг другу течения и движения. Культурные силы «оттепели» эволюционировали от прямолинейного антисталинизма к более радикальному критическому переосмыслению советского прошлого и настоящего. Эволюцию переживали и противники «оттепели». Все больше писателей и художников послесталинского поколения начали формировать идеологическую и культурную альтернативу левому авангарду, который вдохновлялся первым послереволюционным десятилетием. Они пытались реабилитировать такие элементы сталинистской пропаганды, как идею русского патриотизма и имперского величия России. В истории русской мысли они смогли открыть немалые запасы шовинизма, имперских фантазий и ненависти к либерализму и западничеству. В обоих противоборствующих лагерях шел усиленный поиск новой культурной идентичности. И все чаще обе стороны обращались к российскому прошлому, как до, так и после начала революционного эксперимента. К 1965 году национализм, этническое и национальное самоопределение – а также антисемитизм как реакция на роль евреев в культурном левом авангарде – развели многих шестидесятников по противостоящим лагерям. Оказалась, что «детям Живаго» суждено не только продолжать жить в несвободе, но и возненавидеть друг друга.

7. Поиски корней (1961–1967)

Я гордился Израилем. Я русский писатель и ни слова не знаю на иврите. Но евреи – мой народ!

Анатолий Рыбаков о своем ощущении в 1960-е годы в интервью кинодокументалисту Марине Голдовской (2006).

Как-то в начале 1960-х писатель Владимир Солоухин, как обычно, зашел пообедать в закрытый ресторан Союза писателей и понял, что ему непросто решить, за какой столик садиться. За одним столом сидели «правые», все как один члены партии, все активные противники «оттепели» и либерализации культурной политики. За другим обедали «левые», культурный авангард того времени: Окуджава, Евтушенко, Ахмадулина, Аксенов и другие. Некоторые из них тоже состояли в партии, но все они ратовали за ослабление партийного контроля над литературой. Солоухин вспоминает, что раньше не очень-то вникал в тонкости писательских политических размежеваний и не примыкал ни к одной группировке. Он испытывал огромную симпатию к Дудинцеву и Яшину, проповедникам «искренности» в литературе ранней «оттепели». И вдруг он понял, что его место – не с ними, а за столом с «правыми». Позднее в книге «Последняя ступень (исповедь вашего современника)», написанной в 1976 году, но опубликованной уже только после распада СССР, Солоухин вспоминал, что сделанный им интуитивный выбор был правильным. Его новые друзья-«правые» объяснили ему, что водораздел в советской литературе был на самом деле выбором между «подлинно русскими» писателями и евреями – или, если шире, то теми, кто им близок и симпатизировал еврейству[642].

Гибель миллионов евреев во время Второй мировой войны, глубочайшая травма выживших, ставших объектами антисемитских кампаний в конце жизни Сталина, сделала еврейский вопрос