Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

кроме номенклатуры. Через несколько лет, в начале 1970-х, молодой американский журналист Хедрик Смит обнаружил в Советском Союзе разветвленную систему специализированных магазинов, тайных распределителей и привилегированных больниц, пользователями которых были не только люди из партийной верхушки, но и многие представители научной и культурной среды. Система эта сложилась еще при Ленине и Сталине, но продолжала развиваться и шириться и после его смерти. Друзья Смита из круга левой и правозащитной интеллигенции возмущались системой, «столь нагло попирающей провозглашенные идеалы социалистического равенства». В то же время, обнаружил Смит, русские не очень-то стремились отказываться от этой системы. Им хотелось, чтобы эти привилегии были доступны им самим[828]. Многие люди, считавшие себя интеллигентами, не упускали возможности воспользоваться благами и преимуществами, добытыми у государства. Ленинградский искусствовед Михаил Герман вспоминает в своих мемуарах «Сложное прошедшее», что во второй половине 1960-х он начал чувствовать и вести себя как человек, для которого материальный комфорт и положение в обществе стали обретать большее значение, чем моральная независимость и идеалы. Он шел на бесчисленные мелкие компромиссы и уступки конформизму, чтобы не потерять возможность ездить за границу, получать «дефицитные» товары и пользоваться связями – «блатом» – для получения услуг, необходимых для комфортной жизни. Оглядываясь из постсоветского настоящего на свою тогдашнюю жизнь, он испытывал и грусть, и стыд. Его желание убежать от унизительной нищеты советского существования в мир относительного благополучия понятно, как понятно и его стремление вырваться за пределы железного занавеса и увидеть Париж и Лондон. Но, как он признавался сам, радость, которую он испытывал от достижения своих целей, была «радостью раба», унизительной и развращающей[829].

Материальная основа, от которой отталкивались советские ученые-реформаторы, обусловила и ограничила их экономические горизонты буквально по Марксу. В Академгородке, одном из важнейших центров по разработке реформ, этот эффект проявился с предельной ясностью. Город ученых под Новосибирском переживал свой расцвет в 1965–1967 годах. Это было, по словам одного из его ветеранов, «самое либеральное место в стране», где жили и работали сорок семь академиков, восемьдесят пять докторов наук и тысячи молодых ученых. Как вспоминал очевидец, «советская власть была загнана в конуру. Ученые были уверены в своей безнаказанности». Клубы «Сигма» и «Интеграл» стали местами оживленного обсуждения экономических и культурных новостей. Здесь поддерживали поэзию и искусство, приглашали на концерты бардов и организовывали выставки художников-формалистов Роберта Фалька, Павла Филонова, Кузьмы Петрова-Водкина. Юмор и эрудиция были нормой в этом «братстве либеральной интеллигентской солидарности». Сумевший побывать в 1963 году в одном из «закрытых» городов журналист был поражен тем, что ученым удалось создать прообраз гражданского общества, где в «дискуссионных клубах» свободно и без страха обсуждались самые разные политические и культурные проблемы[830].

В своей особой среде ученые обсуждали приход социалистической демократии технократов, которая станет «третьим путем» между сталинизмом и западным капитализмом. Многие из них были уверены, что советскую систему можно улучшить через союз ученых и просвещенного крыла партийных аппаратчиков. Тогда зачем желать ее разрушения? Те, кто был занят в разработке экономических реформ, процветали. Аганбегян в 1966 году в возрасте 33 лет стал директором Института экономики и организации промышленного производства (ИЭОПП). Заславскую в 1968-м избрали членом-корреспондентом Академии наук. Шляпентох, работавший в группе Аганбегяна, признавал, что ему не хватало мужества присоединиться к движению правозащитников и бросить вызов партийным властям: «Это означало бы радикальное изменение всей моей жизни, в первую очередь прекращение всей профессиональной деятельности, и стало бы для меня настоящей катастрофой»[831]. Андрей (Герш) Будкер и другие научные величины Академгородка, при всем своем презрении к партийным властям, считали, что из советской системы можно выдаивать средства для строительства крупнейших в мире лабораторий и ускорителей, чтобы совершать больше научных открытий, которые будут двигать «общественный прогресс». Нужды ученых вполне удовлетворялись и без частной собственности, в рамках централизованной экономики. Андрей Сахаров написал в дневнике в 1980 году, что основатель и руководитель советского атомного проекта Игорь Курчатов, используя свое положение, «хотел в рамках этой системы создать большую науку – физику, биологию». Курчатов считал, что мощь советского государства позволит СССР стать первым в решении управляемой термоядерной реакции – главной задачи мировой физики. В 60-е годы многие ученые продолжали мыслить и действовать в том же ключе[832].

Но этот-то всеобщей человеческий интерес участвовать в сложившейся (и растущей) системе иерархических привилегий и привел к естественному торможению экономических реформ 1965–1968 годов. После запуска в некоторых производствах пилотных проектов по новым методам, которые включали в себя резкое снижение числа нормативных и регуляционных требований и возможность для предприятий сохранять за собой прибыль и устанавливать зарплаты в соответствии с производственными показателями, реформы забуксовали. Те, кто перестроился на новые методы первыми, получали преимущественный доступ к государственным ресурсам (которые по-прежнему распределялись бюрократией централизованно), что обеспечивало им улучшенные результаты и более высокие зарплаты при снижении числа работников. Широкое распространение таких методов привело бы к массовой безработице и среди рабочих, и среди административного аппарата предприятий. Социолог Виктор Заславский, работавший тогда горным инженером на советских предприятиях, отмечал, что реформаторский процесс «угрожал двум важнейшим социальным группам – бюрократии нижнего и среднего уровня и рабочим низкой квалификации, чьи статус, привилегии и образ жизни оказались бы под угрозой». Скоро это малоэффективное большинство «проглотило» трудолюбивое, образованное, мотивированное меньшинство. Стало ясно, что такая система неизбежно обречена на стагнацию[833].

ВЕСНА, КОТОРАЯ НЕ ПРИШЛА

В истории послесталинской интеллигенции 1968 год стал переломным. Весь мир бурлил. В Китае «культурная революция», развязанная Мао Цзэдуном, бушевала третий год, сокрушая бюрократические иерархии и культурные ценности. На Западе «новые левые» восстали в университетских кампусах от Парижа и Западного Берлина до Беркли в Калифорнии. В Соединенных Штатах движение за гражданские права афроамериканцев слилось с протестом студентов против призыва на войну во Вьетнаме. Убийство Мартина Лютера Кинга в апреле, затем Роберта Кеннеди в июне вызвали взрыв насилия: во многих американских городах пылали гетто, в пригороды Вашингтона были введены танки, число демонстрантов на антивоенных маршах и митингах достигло миллионов. В Париже в мае студенты построили баррикады, а рабочие объявили всеобщую общенациональную забастовку. Набирало обороты движение за освобождение женщин и сексуальное раскрепощение[834].

«Дети Живаго» следили за этими революционными процессами с живейшим интересом, хотя и с ощущением отстраненности. «Культурная революция» в Китае вызывала чувство осуждения и отвращения у всех – от просвещенных партийных аппаратчиков до правозащитников. Многие из них в первые послевоенные годы были студентами и хорошо помнили учившихся с ними китайских сверстников – догматиков-сталинистов. Правозащитники и более