Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

академических институтах. Но главное состояло в том, что марксизм-ленинизм для этих людей не был «мертвой догмой» официальной идеологии, а оставался живой научной теорией. Они понимали, что управление обществом и экономикой становится все более сложной задачей и что только высокообразованные специалисты могут помочь партии и стране адаптироваться к этим сложностям[857].

В силу своих культурных интересов, в центре которых были европейская цивилизация, интернационализм и гуманизм, просвещенные аппаратчики стояли на стороне «левых» против «правых». Их связи с левым авангардом восходили еще к годам совместной учебы во времена позднего сталинизма и в первые послесталинские годы. Они были союзниками левых в борьбе с поклонниками Сталина, антисемитами и русскими националистами. После смещения Хрущева они продолжали считать себя детьми ХХ съезда партии и борцами за продолжение его линии[858]. В отличие от большинства в партийном аппарате эти люди искренне поддерживали высокую культуру. Скульптор Эрнст Неизвестный позднее признавал, что его покровители и друзья в партаппарате часто «действовали самоотверженно, не боялись рисковать даже в ущерб личным интересам»[859]. В 1968 году эти просвещенные партаппаратчики были единственной группой, владевшей закрытой от общества информацией и способной влиять на развитие событий. Они предупреждали партийное руководство, что военное вмешательство в Чехословакию повлечет за собой раскол с компартиями стран Запада и подорвет репутацию СССР в мире[860].

В высших кругах советского руководства не было единодушия по поводу Пражской весны. Очевидного предлога для военного вторжения чехи не давали: в отличие от Венгерской революции 1956 года, все перемены были мирными, у власти в Чехословакии оставалась коммунистическая партия. Работавший тогда в Отделе пропаганды ЦК экономист и писатель Николай Шмелев писал, что никогда прежде в партийном аппарате ни по одному вопросу он не видел такого разброса мнений: «Можно было пройти по коридору ЦК и во весь голос закричать: “Отправлять танки в Чехословакию нельзя!” А кто-то может идти тебе навстречу и так же, во весь голос кричать: “Пора послать в Чехословакию танки и прикрыть этот бардак!”»[861] Речеписец Брежнева Александр Бовин записал в дневнике 19 августа: «В нашем отделе, Международном, и в МИДе настроение по большей части остро критическое. [Ввод войск] считается шагом неоправданным или по меньшей мере преждевременным»[862].

В конце концов Брежнев и остальное Политбюро решили, что «ползучая контрреволюция» опасна не меньше, чем вооруженное восстание, и 21 августа вооруженные силы СССР, ГДР, Польши, Венгрии и Болгарии вторглись в Чехословакию и оккупировали страну. Советский военный контингент составил 170 тысяч человек. В Советском Союзе новость застала всех врасплох. Однако КГБ и партийные комитеты на местах докладывали об «абсолютном спокойствии» в городах и регионах. Большинство советских граждан восприняли вторжение как шаг, необходимый для защиты безопасности СССР в расколотом холодной войной мире. Многие потеряли родных и близких в годы Великой Отечественной войны. Для них одного факта общей границы Чехословакии с Западной Германией было достаточно, чтобы оправдать вторжение. «Оккупация? Какая оккупация? – говорили они. – Чехословакия? Да мы же освободили ее в 1945 году. Двести тысяч советских солдат отдали за это свои жизни. А теперь они устраивают контрреволюцию? Мы не отдадим Чехословакию американцам»[863].

Надежды и иллюзии «детей Живаго» разбились о реальность. Даже по сравнению с реакцией в СССР на вторжение в Венгрию в 1956 году протесты 1968 года были на удивление малочисленны и малозначительны. Лишь некоторые аккредитованные в Праге и симпатизировавшие Пражской весне советские журналисты отказались писать неправду о вторжении и были быстро уволены. Самым заметным проявлением протеста стал выход 25 августа на Красную площадь небольшой группы участников правозащитного движения. Их было семеро: Константин Бабицкий, Лариса Богораз, Вадим Делоне, Владимир Дремлюга, Павел Литвинов, Наталья Горбаневская и Виктор Файнберг. Горбаневская, молодая поэтесса из круга Алексеевой, была редактором первого в СССР самиздатовского правозащитного политического журнала «Хроника текущих событий» и на демонстрацию пришла с грудным ребенком в коляске. Там же, в коляске, были спрятаны небольшие флаги Чехословакии и транспаранты. Один из них гласил: «Да здравствует свободная и независимая Чехословакия!» На втором был знаменитый девиз польских революционеров XIX века: «За нашу и вашу свободу!» Протестующие едва успели развернуть свои флаги и транспаранты, как на них набросились сотрудники КГБ с криками: «Бей антисоветчиков! Это все жиды!». Обозначение демонстрантов как евреев было извечным приемом, который был призван пробудить симпатию прохожих. На этот раз прием не сработал, но прохожие на площади едва были в состоянии понять смысл идей и лозунгов арестованных демонстрантов. Во время следствия и суда те продолжали вести себя героически. Лариса Богораз заявила на суде: «Я не считаю себя общественным деятелем. Общественная жизнь – для меня далеко не самая важная и интересная сторона жизни. Я оказалась перед выбором: протестовать или промолчать. Для меня промолчать – значило присоединиться к одобрению действий, которых я не одобряю. Промолчать – значило для меня солгать. Если бы я этого не сделала, я считала бы себя ответственной за эти действия правительства точно так же, как на всех взрослых гражданах нашей страны лежит ответственность за все действия нашего правительства, точно так же, как на весь наш народ ложится ответственность за сталинско-бериевские лагеря, за смертные приговоры». Советский суд, по указанию партийных властей, признал диссидентов виновными в «распространении клеветнических измышлений, порочащих советский общественный и государственный строй», и в «групповых действиях, грубо нарушающих общественный порядок». Пять человек были отправлены в лагеря, а двое, Горбаневская и Файнберг, были признаны невменяемыми и отправлены на принудительное лечение в спецпсихбольницу[864].

Было еще несколько попыток протеста. Находившиеся на отдыхе в Коктебеле, в Крыму, Евтушенко и Аксенов поносили последними словами преступные действия советского режима. Евтушенко лил «слезы обманутого идеалиста», а затем ринулся на почту и отправил две телеграммы: одну Брежневу с протестом против вторжения и вторую в чехословацкое посольство в Москве с выражением солидарности. Аксенов топил свою бессильную ярость в алкоголе. Александр Галич написал песню с припевом «Смеешь выйти на площадь в назначенный час?». Песня Галича была формально посвящена декабристам, которые хотели показать русским людям, что ради свободы можно пожертвовать жизнью[865].

Эту жертву свободе, по-своему, принес в конце 1950-х и Борис Пастернак. Большая часть «детей Живаго», однако, оказалась не готова к подобному шагу. Ни один из реформаторски настроенных партийных аппаратчиков не подал в отставку. Не было собраний с осуждением в Институте истории и других академических учреждениях. Справедливости ради надо сказать, что к тому времени многих активистов уже исключили из партии и уволили с