Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

Диссиденты происходили из той же социальной среды, что десятилетием раньше питала дружеские компании. Большая часть их принадлежала к поколению послевоенных студентов. Как и прежде, они собирались друг у друга на квартирах, часто на кухнях, где за чаем и скромной едой вели бесконечные разговоры о литературе, искусстве, политике и «проклятых вопросах» русской жизни. Культура – музыка, искусство, литература, к которой теперь добавился и самиздат, – оставалась в центре их существования. Особую роль в движении играли женщины: они помогали семьям арестованных активистов, воспитывали детей в духе честности и интеллектуальной свободы. В то время бытовал анекдот: «Зачем ты перепечатываешь “Войну и мир” на машинке? – Я хочу, чтобы мой сын прочел Толстого, а он читает только самиздат»[881]. Характерные для старых дружеских компаний любовь и доверие, привычка к напряженному интеллектуальному и духовному общению оставались важнейшей частью духа диссидентского движения. В 1970 году Елена Боннэр, ставшая правозащитницей, познакомилась с Андреем Сахаровым в здании московского суда – оба пришли на процесс арестованного за «антисоветскую деятельность» активиста, чтобы его поддержать. Они быстро обнаружили, что у них много общего, в первую очередь любовь к классической русской литературе, особенно к Пушкину, неприятие конформизма и чувство нравственного долга, выраженное в строках Гёте в «Фаусте»: «Лишь тот достоин жизни и свободы, кто каждый день идет за них на бой». Оба были очарованы юношеским, романтическим духом этих строк. В январе 1972 года они поженились[882].

Риск, связанный с участием в публичных проявлениях протеста, морально сближал и возвышал инакомыслящих. Они приходили на помощь жертвам беззакония и репрессий. Хорошо образованный аппаратчик-международник Анатолий Черняев, среди друзей и университетских сокурсников которого был поэт Самойлов и общественники-инакомыслящие, писал в 1974 году о солидарности правозащитного сообщества со смесью восхищения и зависти: «Среда доброго и бескорыстного товарищества на почве общности “общественного состояния”». Самойлов рассказал ему, что осужденный вместе с Андреем Синявским поэт Юрий Даниэль вернулся из лагерей, не пожелал эмигрировать (ему это предлагали в КГБ) и остался в СССР. «Среда» помогла ему заработать переводами, которые он делал под псевдонимом, и он даже смог выстроить дом под Москвой и, расставшись со своей подругой Ларисой Богораз, жениться вновь «на молодом прелестном существе». Черняев писал, что помощь Даниэлю указывала на особенный характер «среды, которая готова на большое самопожертвование, на необычную для современного уровня человеческих отношений отдачу ради друг друга»[883]. Иными словами, диссиденты выстраивали гражданскую общину для себя, отдельно от советского общества и государства.

Первое время диссиденты тщательно избегали открытого политического и идеологического противостояния с советской системой. Сахаров, главный авторитет в правозащитной среде, никогда не верил в насильственное свержение режима. Он продолжал надеяться на свободное сотрудничество, пусть и в отдаленном будущем, интеллигенции и просвещенного советского руководства. В 1970–1971 годах КГБ, основываясь на телефонной прослушке разговоров диссидентов, сообщал руководству, что Сахаров хотел встретиться с Брежневым или кем-то еще из кремлевских вождей, чтобы объяснить им цели и смысл правозащитного движения и добиться взаимопонимания. Источники в правозащитных кругах такое намерение Сахарова не подтверждают. В любом случае Брежнев и его коллеги вступать в переговоры с Сахаровым были не готовы. Они подозревали, что содержание переговоров будет опубликовано на Западе, и не хотели ставить себя в неловкое положение. К тому же такая встреча означала бы признание Сахарова лидером независимой интеллигенции[884].

Первоначальный успех правозащитников в противостоянии с государством укрепил их самосознание как авангарда интеллигенции или даже подлинной интеллигенции – по контрасту с конформистским большинством, в том числе бывшими друзьями и знакомыми внутри партии и за ее пределами. Активное вовлечение в диссидентскую деятельность влекло за собой выход или исключение из партии, потерю работы, профессионального статуса и сопутствующих привилегий, то есть утрату «доступа» – возможности воздействовать на власти по обычным каналам. У большинства возникла, как отмечал Сахаров, новая психология, когда «чрезвычайно высоко котируются менее необходимые блага, которые 30 лет назад являлись бы недостижимой роскошью – например, поездки за границу»[885].

Те, у кого разрешение на выезд за границу было, считали его не роскошью, а жизненной потребностью, без которой они задыхались в родной стране. Но многие известные интеллектуалы и художники по-прежнему верили, что смогут реализовать свои профессиональные и творческие амбиции в рамках системы. Боннэр и Сахаров столкнулись с этим явлением в 1970 году, когда занялись сбором подписей под обращением за отмену смертной казни в советском правовом кодексе. Евтушенко и Окуджава отказались поставить свои подписи, объясняя это тем, что в результате могут потерять право на публикацию своих произведений, получение финансирования на издание нового журнала и продвижение молодых поэтов. Боннэр дружила с Окуджавой, но после его отказа подписать обращение об отмене смертной казни дружба их расстроилась. Она вспоминает, что, когда они случайно встретились в 1972 году и она заговорила с поэтом, он ответил ей с вызовом: «У меня все в порядке. Я заработал много денег, купил новую квартиру и собираюсь купить машину». Известный историк древнерусской литературы и искусства Дмитрий Лихачев также отказался подписать обращение, потому что ему нельзя было терять возможность взаимодействовать с городскими властями Ленинграда, чтобы отстаивать от застройки исторический центр города и дворцовые пригороды. Герш Будкер, физик из Академгородка, сказал, что его подпись сильно осложнит положение ученых в его институте[886]. Виолончелист Мстислав Ростропович и его жена, оперная певица Галина Вишневская, поддерживали правозащитников не только подписями, но и деньгами, а Ростропович даже предоставил свою дачу в качестве прибежища для Александра Солженицына. Но другие артисты, как правило, отказывались. На бытовавшем в 1970-е жаргоне их называли «полудиссиденты» – то есть люди, с режимом не согласные, но не осмеливавшиеся принять участие в публичных протестах из опасения потерять возможность продолжать свою профессиональную карьеру в науке, преподавательской деятельности или искусстве. Всемирно известный дирижер Юрий Темирканов признавался позднее: «Я никогда не боролся с коммунистами. Я их боялся»[887].

Чем больше правозащитники сталкивались с отторжением со стороны широкого круга образованного общества, тем больше становился разрыв между ними и большинством в интеллектуально-художественных кругах и среди образованных профессионалов[888]. Отчуждение от своей естественной среды, растущее давление, профилактические беседы и аресты со стороны КГБ вынуждали активистов ухватиться за последнюю соломинку – обратиться за поддержкой к демократическому Западу. Планируя свою деятельность, они все больше учитывали в ней роль западных журналистов и медиа. Они передавали на Запад материалы о