Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

репрессиях в СССР и нарушениях властями советских законов не затем, чтобы расширить пространство инакомыслия в СССР или повлиять на общественное мнение в стране – в гораздо большей степени они рассчитывали использовать давление западных правительств и общественного мнения на советское правительство для помощи друзьям, находившимся в тюрьмах, лагерях или психиатрических лечебницах и для защиты движения от еще более жестких репрессий.

«Запад нам поможет», – таким был излюбленный тост в среде «внутренних эмигрантов». Дружба и общение с западными журналистами стали для правозащитников жизненно важной стратегией. Международная разрядка напряженности, с которой связал свою политику Брежнев, помогала этой стратегии. Проживавшие в Москве западные дипломаты и журналисты, их семьи, караваны приезжавших в Москву и Ленинград в годы разрядки западных чиновников, деловых людей, студентов по обмену, участников научных конференций – все они стали распространителями и переносчиками информации от правозащитного движения страны к правительствам своих стран и западной общественности. Благодаря им новости об арестах и преследованиях в СССР стали превращаться в фактор международной политики[889].

В 1970-е годы внимание московских правозащитников было сосредоточено главным образом на защите отдельных людей и групп, пострадавших от противозаконных репрессий советского режима. Таких было особенно много среди нерусских этнических и религиозных групп: подвергшиеся депортации из родных мест крымские татары и поволжские немцы, члены католических и протестантских церквей и общин, националисты Западной Украины и Прибалтики и, чем дальше, тем больше, желающие эмигрировать из СССР евреи. Внимание к меньшинствам было логическим следствием роста либеральных идей в среде диссидентов. Это также было воплощением лозунга «За нашу и вашу свободу», под которым вышли на Красную площадь демонстранты в августе 1968 года. Этнические и религиозные меньшинства чаще и больше выходили на демонстрации солидарности, чем русские. Более того, в среде правозащитников (и особенно в полудиссидентских кругах Москвы и Ленинграда) стало распространяться восприятие русского народа как подлинной массовой основы советского режима. Сам Андрей Сахаров и другие лидеры правозащитного движения никогда бы не согласились с такой оценкой – с антирусским «национализмом наоборот». Однако в кругах правозащитников, особенно среди нерусских, можно было услышать высказывания вроде: «В России есть только тираны и рабы» и «Рабство у русского народа в крови»[890].

В России так сложилось, что те из интеллигентских кругов, кто не стремился к революции, были вынуждены договариваться с государством или пытаться влиять на бюрократию. Такого рода деятельность была единственной альтернативой революционному насилию, подполью и террористическим актам. Правозащитники, однако, искали третий путь для продвижения своей моральной повестки, и этот поиск привел их к самоизоляции. Опора на западных официальных лиц, дипломатов и журналистов в целях самозащиты, а также очевидный акцент на защиту прав нерусских меньшинств сделали их уязвимыми для нападок советской пропаганды и специалистов КГБ по дезинформации. В вузах, научных институтах и культурных учреждениях КГБ и парткомы распространяли материалы и проводили «политинформации», в которых правозащитники были представлены как «нерусские» и предатели, работающие на Запад. Кампания эта имела успех. Многие люди, потенциально симпатизировавшие правозащитному движению, считали для себя неприемлемым помогать Западу в его антисоветской пропаганде в годы холодной войны. Они считали, что большинство диссидентов слишком бескомпромиссны в критике государства и общества и что они присвоили право быть моральным авангардом общества. Многие коллеги Сахарова считали, что он заходит слишком далеко, а прямоту и бескомпромиссность его высказываний объясняли влиянием жены-еврейки – в точности как это делали «политинформаторы» КГБ и парткомов. Многие ученые, интеллектуалы, люди творческой интеллигенции под давлением властей подписывали коллективные письма с осуждением наиболее видных инакомыслящих, в первую очередь Солженицына и Сахарова. В партийном аппарате, где фабриковались подобные письма, их подписание расценивалось как тест на лояльность интеллигенции и заодно как клин, который поможет отколоть интеллигенцию от диссидентов. И эта политика работала. Размежевание между ними и правозащитниками превращалось в пропасть. Диссиденты, вспоминала Елена Боннэр, все больше чувствовали себя «иностранцами в родной стране». Это было не совсем так. Те сочувствующие, кто не вошел в движение, тоже действовали, но без огласки. Физик-ядерщик Арсений Березин рассказывал автору этих строк, что ряд советских физиков и математиков вместе с западными коллегами организовали международную группу поддержки Андрея Сахарова, в которую входили ученые из крупнейших советских исследовательских центров, включая физические институты в Москве и Ленинграде, Курчатовский институт и Академгородок[891].

В 1973 году, на пике советско-американской разрядки, правозащитники во главе с Сахаровым написали в Конгресс США письмо-обращение с призывом связать разрядку и экономические отношения с СССР с реформами внутри Советского Союза, в первую очередь с правом на эмиграцию. Результатом этого обращения стала принятая в 1974 году так называемая поправка Джексона – Вэника к Договору о советско-американской торговле, увязывающая торговые отношения между сверхдержавами с возможностью эмиграции советских евреев. Правозащитники торжествовали, когда в августе 1975 года в Хельсинки Леонид Брежнев вместе с тридцатью четырьмя лидерами США и европейских стран подписал Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе. Этот международный документ, также известный как Хельсинкские соглашения, не имел прямой юридической силы, но тем не менее Советский Союз обязался признавать право на свободу слова, вероисповедания и передвижения. К этому времени борьба за право на эмиграцию из СССР стала главной целью правозащитного движения. В 1976 году была основана Московская Хельсинкская группа, или МХГ (полное название – Московская группа содействия выполнению Хельсинкских соглашений). В январе 1977 года, сразу после инаугурации, новый президент США Джимми Картер отправил личное письмо Андрею Сахарову как самому известному члену МХГ. Член группы Людмила Алексеева вспоминала, что «наши самые оптимистичные предсказания стали казаться реалистичными… Начал возникать союз между западными политиками и советскими диссидентами». Эйфория, однако, оказалась недолговечной. Изолированное от широких кругов интеллигенции в Москве и по стране в целом движение быстро стало идти на спад. Некоторые члены МХГ были арестованы, других КГБ вынудил эмигрировать под угрозой ареста[892].

В 1970-е годы врагом правозащитного движения было не только советское государству, но и растущий лагерь русских националистов в литературных кругах и советских культурных элитах. Так называемая русская партия, сообщество интеллектуалов и творческой интеллигенции послесталинского поколения, в конце 1960-х годов почти открыто встали на позиции русского национализма и шовинизма. В Пражской весне эти люди видели не окно возможностей, а угрозу. В их число входили писатели и литературные критики Михаил Лобанов, Виктор Чалмаев, Вадим Кожинов, Олег Михайлов, Анатолий Ланщиков, Сергей Семанов, Станислав Куняев, историк и публицист Виталий Скурлатов, поэт Сергей Викулов, литературовед Петр Палиевский и другие. После 1968 года острие их ненависти обратилось на партийных