Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

такую же личную, никого не касающуюся частность, и теперь эта частность оказывается общим делом»[968]. Погружение в пушкинский век, в русскую культурную среду начала XIX века с его «текущими частностями» стало вдруг главным духовным оазисом для многих поэтов левого авангарда начала шестидесятых. И Окуджава, и Самойлов написали прекрасные стихи о Пушкине и его друзьях, свободомыслящих аристократах-декабристах. Как и поздний Пушкин, оба эти поэта в зрелые годы предпочли политическому и общественному движению служение своей музе. Самойлов, несмотря на ухудшающееся зрение, работал в архивах, а в 1976 году, после того как многие его друзья эмигрировали, купил дом в эстонском городе Пярну, где и поселился до конца жизни, наезжая в Москву только на поэтические чтения. Культурная жизнь столицы его не привлекала. Он вернулся к роману Пастернака, недооцененному им в конце 1950-х, – и восхитился. «У Пастернака нет отрицательных персонажей, – записал он в дневнике. – Он ищет и понимает в человеке только благородное. Он интеллигент, способный любить, понимать и возвышать человека, не ища для него оправданий»[969].

Еще одним писателем, нашедшим в прошлом прибежище для себя и многих других, стал Натан Эйдельман. Он родился в 1930 году в семье евреев, страстных приверженцев русской культуры и русской революции. Его отец, советский литературный критик, сурово критиковал Пастернака за «формализм». В 1952 году Эйдельман окончил исторический факультет МГУ, но из-за кампании против космополитов, в ходе которой его отец был арестован, смог найти работу только учителем в средней школе в Подмосковье. Критика Хрущевым культа личности и реабилитация многих жертв сталинизма изменили жизнь молодого Эйдельмана. Он вернулся в Москву и вступил в подпольный марксистский кружок Льва Краснопевцева. После разгрома группы и ареста ее участников Эйдельман не был арестован, но был исключен из комсомола, у него в доме прошел обыск, и его выгнали с преподавательской работы[970]. В семидесятые годы его вдохновенные книги о декабристах и их круге, золотом веке русской культуры, сделали его любимцем московской, особенно еврейской интеллигенции. Для Эйдельмана образцы высокой культуры далекого русского прошлого стали предметом восхищения и размышлений и давали возможность тихого исхода из духовного вакуума современности[971].

Другой важнейшей формой физического и духовного эскапизма для бывших шестидесятников – помимо эмиграции – стали туристические и служебные поездки за границу. Несмотря на постепенное ослабление железного занавеса для избранных, большой мир за пределами СССР оставался недоступен для большей части советских людей, в том числе интеллигенции и художников. Мир «за бугром» сохранял свое почти мифическое очарование и продолжал оказывать могучее воздействие на коллективное воображение советских интеллигентов. У тех немногих счастливчиков, кому удавалось пройти суровые испытания на лояльность и получить вожделенное разрешение на выезд, любимым направлением была Западная Европа, в первую очередь Франция, Великобритания и Италия. Для таких людей поездки за границу были не просто получением новых ярких жизненных впечатлений – они стали зависимостью сродни наркотической. Каждое путешествие давало короткий эффект эйфории, освобождения и возбуждения от открытия богатств мировой культуры и к тому же было способом вырваться, пусть и на короткое время, из мира убожества, унижений и страхов повседневной советской жизни. С другой стороны, поездка завершалась возвращением домой и сопровождалась агонией, приступом ностальгии по «тому миру», угнетенности и страха не вернуться «туда». Все это работало на общее впечатление неприглядности советского общества, на деградацию всей ткани духовного существования в стране. Многие съездившие за рубеж месяцами, годами с ностальгией вспоминали свою последнюю поездку на Запад, смотрели и показывали родным отснятые любительские фильмы и фотографии и с нетерпением ждали следующего путешествия. Такие выезды стали жизненно важной заменой утраченной социальной утопии, оптимизму и духовной общности молодых лет. Потеря привилегии на выезд, превращение в «невыездного» как результат нарушения конформистского кодекса поведения для многих было невосполнимой утратой и личной трагедией[972].

Немногими общими культурными прибежищами для все более и более раздробленного интеллигентского сообщества стали театр и бардовская песня. Булат Окуджава продолжал наполнять души поколения своей несравненной поэзией, музыкой и проникновенным голосом. В семидесятые годы в качестве лечения нравственных ран поэт-бард предлагал сбережение главных и простых человеческих чувств. В песне, посвященной писателю Юрию Трифонову, он пел:

Давайте восклицать, друг другом восхищаться,

Высокопарных слов не надо опасаться.

Давайте говорить друг другу комплименты —

Ведь это все любви счастливые моменты.

В другой песне – «Я вновь повстречался с Надеждой» – Окуджава пел, что Надежда, муза шестидесятников, «обещала чертоги златые». И хотя обещания эти остались неисполненными, Надежда никуда не ушла, а осталась «сестрой», лечащей душевные раны послевоенного поколения[973].

Если Окуджава проливал бальзам на души стареющих интеллигентов-шестидесятников, другой бард, Владимир Высоцкий, выплескивал в своих песнях их душевную боль. Родившись в 1938 году в семье офицера Советской армии, Володя еще в школе, благодаря учительнице литературы, познакомился с поэзией «опальных» – Осипа Мандельштама, Марины Цветаевой, Николая Гумилева, Бориса Пастернака, Игоря Северянина и Алексея Крученых. Он открыл для себя прозу запрещенного тогда Исаака Бабеля. В 1955 году Высоцкий пошел учиться в МИСИ – Московский инженерно-строительный институт, но после первого же семестра ушел оттуда по собственному желанию и летом следующего, 1956 года поступил в Школу-студию МХАТ, где слушал лекции о литературе Андрея Синявского, который познакомил его с творчеством Окуджавы. Под его влиянием Высоцкий взял в руки гитару, стал сочинять и петь. После окончания Школы-студии он пробовал себя в нескольких театрах, пока, наконец, не обрел свой дом в Театре на Таганке Юрия Любимова[974]. В своих песнях Высоцкий с неслыханной до тех пор энергией и силой пел о любви, смерти, искренности и предательстве. С проникновенностью и точностью он воссоздавал память рядовых участников Великой Отечественной войны. Люди, незнакомые с его биографией, были убеждены, что Высоцкий воевал, хотя в годы войны он был ребенком и в армии никогда не служил. Его война была войной солдат, а не генералов, настоящей народной трагедией: «На Запад идут и идут эшелоны. И над похоронкой заходятся бабы в тылу»[975]. Его сын Аркадий писал в воспоминаниях об отце: «Он войну сделал понятной для циников, так что у тех слезы выступали на глазах. Он летчикам объяснил про спортсменов, а спортсменам – про моряков. Он интеллигентам рассказал о жуликах, а жуликам – про интеллигентов. Он принес такое взаимопонимание в нашу жизнь, которого не добиться никакому документальному кинематографу, никакими популярными лекциями не добиться. Он был общенародный поэт, и в этом его самая