Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

что существенные перемены сверху возможны. Социолог Юрий Левада вспоминает реакцию «восторга и растерянности» на перестройку, а также «постоянный страх, что завтра все кончится, так как только от благоволения “царя” все и зависит. Ни своей роли, ни своей позиции у демократической (по тогдашним настроениям) интеллигентной публики не было. Она надеялась на Горбачева, прикрывала его, старалась не дышать на него, боялась внутрипартийных твердолобых»[998]. Вошедший в политическую команду Горбачева Александр Яковлев призывал редакторов СМИ поверить в гласность. «Пишите обо всем, но не врите, – говорил он редакторам. – Надо исходить из того, что гласность – не дар власти, а стержень демократии. Перестаньте бегать за разрешениями, что публиковать, а что нет. Берите ответственность на себя»[999]. Это была свобода печати, которой так отчаянно и безуспешно добивался Твардовский. Первыми ею воспользовались журналисты, театральные режиссеры, кинематографисты и драматурги. Егор Яковлев, Отто Лацис и Лен Карпинский превратили малозаметную газету «Московские новости» в рупор гласности, возрождавший традиции «честной» журналистики начала шестидесятых. Олег Ефремов и Михаил Шатров поставили вновь спектакли «Современника» шестидесятых о революционерах, Ленине и большевиках, которые скандировали на сцене лозунг Горбачева: «Больше социализма!»

В 1986 году Горбачев и его соратники-реформаторы начали эмансипацию интеллигенции сверху: творческие союзы писателей, художников и кинематографистов стали демократизироваться и избавляться от навязанных им начальников брежневской эры. Первыми среагировали кинематографисты. Их съезд в мае 1986 года стал как бы ремейком спонтанных дискуссий весны 1956-го и осени 1962-го. В новое руководство Союза были избраны ведущие мастера кино шестидесятых. Первым секретарем правления был избран Элем Климов. Он родился в Сталинграде в 1933 году в семье коммунистов-идеалистов, составивших его имя из заглавных букв трех имен: Энгельса, Ленина и Маркса. В 1942 году, когда город разбомбили немцы, маленький Элем вместе с матерью, братьями и бабушкой отправился в эвакуацию. В 1964 году он окончил режиссерский факультет ВГИКа. Его дипломной работой стала сатирическая комедия «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», которая была немедленно запрещена цензорами Госкино и сумела пробиться на экран только благодаря личному вмешательству Хрущева. В интервью «Правде» новый лидер Союза обещал «закрыть путь на экран халтурщикам, приспособленцам и махинаторам» и «открыть широкую дорогу талантливым художникам», работы которых «отвечают критериям настоящего искусства». Он высказался отрицательно по поводу развлекательного кино и заявил: «Мы должны просвещать людей и заставлять их думать». Новое руководство Союза выпустило на экраны все фильмы, запрещенные цензурой в годы брежневского застоя[1000].

Главной сенсацией гласности стал фильм «Покаяние» грузинского режиссера Тенгиза Абуладзе. Снятый в 1984 году без ведома московского кинематографического начальства при негласной личной поддержке первого секретаря ЦК Компартии Грузии Эдуарда Шеварднадзе фильм был не только изысканным произведением киноискусства, но и беспощадным, пусть и в метафорической форме, обличением сталинского террора. Одобрение Москвы фильм смог получить только тогда, когда Шеварднадзе, уже при Горбачеве, вошел в состав Политбюро и сумел показать картину генсеку. Александр Яковлев, посмотрев фильм вместе с семьей в октябре 1986 года, писал: «Когда фильм закончился, мы минут десять не могли произнести ни слова. Он меня полностью захватил. Это был не просто свежий ветер, это был ураган». В это время Горбачев и КГБ приняли решение начать освобождение политзаключенных – для улучшения имиджа СССР на Западе. «Покаяние» хорошо вписывалось в эту кампанию. Сначала Политбюро решило отправить пятьсот копий картины в провинцию, где сотрудники КГБ тщательно отслеживали и фиксировали реакцию зрителей. В Москве фильм впервые показали в ноябре 1986 года в среднем по размеру зале Дома кино. Для многих интеллигентов послевоенного поколения это был катарсис, напоминавший события тридцатилетней давности, осенью 1956 года, когда шло обсуждение романа Дудинцева. В зрительном зале яблоку было негде упасть, а здание Дома кино окружила конная милиция. После фильма многие плакали. Люди становились перед Абуладзе на колени и в состоянии экстаза целовали ему руки. Были и такие, кто ушел из зала до окончания показа – видимо в знак протеста[1001]. На выходе зрителей опрашивали поджидавшие их корреспонденты иностранных газет и телеканалов. Люди говорили в микрофоны и перед телекамерами то, что чувствовали, таким образом разрушая стену между частным инакомыслием и публичным конформизмом.

В 1987 году к кинематографистам присоединились писатели и редакторы литературных журналов. Начался сезон откровенных высказываний, смелых публикаций и сенсационных выступлений. Редактор литературного журнала «Знамя» Григорий Бакланов, ветеран войны из поколения шестидесятников, опубликовал роман Анатолия Приставкина «Ночевала тучка золотая» о трагической депортации чеченского народа в годы Великой Отечественной войны[1002]. Среди лавины новых публикаций выделялись «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова, «Белые одежды» Владимира Дудинцева, статья Николая Шмелева «Авансы и долги». Читатели с нетерпением ждали очередных номеров «Знамени», «Нового мира», «Огонька» и других журналов, чтобы найти там новые откровения об истории, экономике, обществе. Тиражи журналов, финансируемые не только государством, но и подписчиками, выросли до астрономических величин, намного превзойдя тиражи «Нового мира» шестидесятых. Наконец, ко всеобщему потоку гласности присоединилась и главная информационная сила – телевидение, на экранах которого стали появляться документальные фильмы о последствиях Чернобыля, живые дискуссии на самые разные темы от сталинизма до экологии. Главный посыл этих дискуссий состоял в том, что вся система, остававшаяся незыблемой в годы застоя, должна меняться, чтобы социализм в полной мере мог раскрыть свой потенциал. Длинный список тем, запретных для обсуждения в советском публичном пространстве, стал стремительно таять.

Среди первого призыва «прорабов перестройки» было немного фигур из левого авангарда начала шестидесятых. Многие эмигрировали, другие присматривались к Горбачеву и сомневались в его намерениях. Для Натальи Горбаневской, издававшей в Париже газету «Русское слово», лозунг «больше социализма» означал, что Горбачев хочет спасти советский строй и не может желать настоящей свободы и демократических реформ[1003]. Евтушенко, Вознесенский и другие поэты начала шестидесятых активно публиковались в годы перестройки и гласности, но их «искренние» лирические голоса терялись в новой атмосфере публичных разоблачений. Слуцкий умер в 1986 году в изоляции. Самойлов жил в Эстонии, далеко от эпицентра перестройки и умер в 1990 году в Таллине после выступления на вечере, посвященном столетию Бориса Пастернака. На волне горбачевской кампании за ядерное разоружение обрели широкую известность ученые-физики, среди них Евгений Велихов. Но они уже не являлись безусловными героями в глазах общества. Чернобыльская катастрофа в апреле 1986 года вызывала сдвиг в умах – наука потеряла свой прежний ореол, ученые-ядерщики попали под подозрение. Писатели-деревенщики и националисты всегда с настороженностью, а то и неприязнью относились к культу ученых. После Чернобыля они возглавили хор критиков, обличавших эгоистичных и надменных технократов, готовых пожертвовать человечеством ради