Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

против «командно-административной системы» – единственная гарантия против повторения «хрущевского сценария», когда после смещения Хрущева произошел откат в реакцию и репрессии. Примерно так же думало и меньшинство в окружении Горбачева – просвещенные аппаратчики вроде Яковлева. Им тоже стало казаться, что единственной альтернативой безоглядному разрушению всей советской системы является что-то вроде отката к фашизму. Эти аппаратчики и дорвавшаяся до свободы московская интеллигенция подталкивали генерального секретаря к полной демократии с опорой на массовые митинги – по сути, к анархии. Горбачев следовал их советам неохотно и с натяжкой, на что у него были собственные причины. Кремлевский реформатор, уверенный в своем мастерстве политического лавирования, верил, что сумеет усидеть на двух стульях – проводить постепенную демократизацию, не теряя при этом контроль над партийным и государственным аппаратом.

В любой политической революции музы уступают место площадным речам и массовым демонстрациям. Многие известные деятели культуры уже чувствовали, что публикаций в толстых журналах недостаточно; они стремились стать народными трибунами, оказаться на гребне радикальной политики. Весной 1989 года десятки из них, по большей части признанные лидеры шестидесятников, а также некоторые правозащитники-диссиденты были избраны в учрежденный Горбачевым новый верховный орган власти – Съезд народных депутатов. Десятки тысяч интеллектуалов и представителей российской творческой интеллигенции впервые в жизни вышли из своих оазисов на площади и улицы Москвы, а затем и других городов Советского Союза. Со страстью и убежденностью, в соответствии с революционным характером перемен, они выходили по призыву своих лидеров на митинги, вели предвыборную агитацию, и – впервые отдавали свой голос за тех, кому верили. Когда руководство Академии наук попыталось помешать избранию на съезд Андрея Сахарова по-особому «академическому списку», сотни, а затем и тысячи молодых и немолодых ученых встали на его защиту, и герой правозащитного движения стал народным депутатом. Избиратели-интеллигенты стали важным фактором политики в Москве и Ленинграде, а затем и в других крупных городах страны.

В это движение вошли сотни тысяч ученых, инженеров, библиотекарей, школьных учителей, преподавателей вузов и техникумов, врачей, научных работников и других «белых воротничков». Самую большую и самую активную их часть составляли студенты послевоенной поры, которые в свое время подражали стилягам, читали «Новый мир», слушали западные радиоголоса, пели песни Окуджавы, Галича, Высоцкого и других бардов-шестидесятников. Многие хотели компенсировать десятилетия конформизма, морального унижения и двоемыслия. Весной 1989 года они голосовали за политическую либерализацию: свободу слова, совести и собраний, а также против партийной бюрократии и ее привилегий. Сахаров и такие ученые, как Лихачев, стали в глазах этой политизированной массы воплощением нравственного и культурного стандарта.

Политические реформы вскрыли целый пласт проблем, до сих пор неосознаваемых и неведомых для инициаторов и сторонников перестройки. Инициативы Горбачева по демонтажу холодной войны, ядерному разоружению, сотрудничеству и сближению с Западом сделали его необычайно популярным за рубежом. Но в Горбачева – точнее в его отказ от агрессивного шовинизма и империализма – поверили и в странах Восточной Европы. Под напором политического протеста стали валиться один за другими просоветские режимы в странах Варшавского договора. 9 ноября 1989 года пала Берлинская стена, затем поразительно быстро растаял режим в Восточной Германии, и для немцев открылся путь к воссоединению своей разделенной страны. В то же время стремительно нарастал многоплановый кризис в самом Советском Союзе, в значительной мере вследствие раскола и разброда на всех этажах власти и управления. Экономический и финансовый кризис приобрел угрожающие масштабы. В период между 1986 и 1989 годами заработные платы научной и творческой интеллигенции начали быстро расти, но затем кризис и вызванная им инфляция привели к скорому падению уровня жизни. Косность, негибкость и дезорганизация государственных распределительных структур и плохо продуманный переход от централизованной государственной экономики к экономике частной инициативы и рынка привели к катастрофическим последствиям. С прилавков магазинов исчезли продукты питания и почти все потребительские товары. На фоне углубления хаоса в экономике и политике стремительно поднял голову национализм и национальные движения. В нерусских республиках СССР, прежде всего в Прибалтике и Закавказье, вспыхнули столкновения между враждующими друг с другом националистическими группировками. Все они выросли под антисоветскими и антирусскими лозунгами. Пользуясь растущим бессилием центральной власти, парализованной перестройкой и гласностью, националисты учиняли кровопролитие, погромы и этнические чистки. Захваченные врасплох, ни Горбачев, ни остальное кремлевское руководство, ни умеренно настроенные эксперты в их окружении не знали, что делать и как реагировать. Единственное, в чем был уверен Горбачев, – что применение силы вернет страну назад к реакционной диктатуре. А пока он мучительно искал иных путей и методов, Советский Союз катился в пропасть[1018].

Не знали пути из кризиса и самые яркие умы из «большого» поколения «детей Живаго». В области экономики советниками Горбачева были те самые реформистски настроенные экономисты, социологи и журналисты, которые в 1960-е годы пытались найти третий путь между послесталинской централизованной экономикой и рыночными механизмами. «Командно-административную систему» клеймили все, но открыто говорить о введении капитализма не решался почти никто. Ни ученые (Аганбегян, Заславская, Геннадий Лисичкин и другие), ни журналисты и писатели (Василий Селюнин, Шмелев, Отто Лацис и Юрий Черниченко) не знали, что делать с расстроенными финансами и бюджетом. Нередко они правильно диагностировали болезнь, но успешного лечения прописать были не в состоянии. Некоторые из них предлагали возврат к НЭПу, но к концу 1980-х советское крестьянство находилось практически при смерти, а попытки создать новый класс «кооператоров» вызывали только обвальную коррупцию и спекуляцию за счет разницы между «безналичными» государственными и наличными рыночными ценами на сырье и товары. Большинство экономистов-реформаторов утверждали, что экономические реформы требуют глубоких перемен в сознании рабочих, привлечении их к совместной собственности и участию в управлении. Эти утопические идеи бытовали под влиянием экономических реформ в Югославии и Венгрии, которые к этому времени уже зашли в тупик или провалились. Программы рабочего контроля, кооперативов при госпредприятиях и дерегуляции прибыли, введенные в 1988 году, вели лишь к хаосу и опустошению госбюджета[1019].

Вплоть до начала 1990 года мало кто из советских экономистов решался представить себе будущее, где ведущую роль играло бы не государство и не технократы из интеллигенции. Во многом, в особенности в области экономики, большинство приверженцев перестройки оставалось по складу мышления советскими людьми. Их гнев был нацелен, как и в годы «оттепели», на управленческую и партийную бюрократию. Охота на ведьм включала в себя и призывы демонтировать военно-промышленный комплекс – средоточие передовой советской индустрии и высоких технологий. В их глазах именно эти силы были главным препятствием на пути экономической трансформации. Популизмом маскировалось отсутствие четкой стратегии перехода к рынку[1020].

В