Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

в русло горбачевского утопического проекта становилось все труднее. От разоблачений преступлений Сталина и его приспешников гласность неизбежно и предсказуемо перекинулась на основы советского социализма. Началось обрушение фасада сгнившей революционной и патриотической мифологии. Один за другим запретные вопросы о революции и бесконечные скелеты из темного шкафа советской истории оказывались на страницах газет и журналов и, наконец, на телевизионных экранах. Роман Василия Гроссмана «Жизнь и судьба», арестованный КГБ, сохранился в тайных рукописях, и в 1988 году московский журнал «Октябрь» опубликовал его без цензурных купюр. Среди других сенсационных публикаций были поэма Анны Ахматовой «Реквием» о жертвах Большого террора, антибольшевистская антиутопия Евгения Замятина «Мы», стихи Иосифа Бродского и романы Владимира Набокова[1010]. Время подцензурной полуправды хрущевской эпохи ушло в прошлое. Настало время неприкрашенной трагической правды. Открылись секретные отделы библиотек – «спецхраны». Для всех желающих стали доступными тысячи книг, все богатство мировой философии, западных политических наук, истории и экономики, не говоря уже о сокровищах дореволюционной и эмигрантской русской литературы и мемуаристики. Самиздат стал легитимной частью литературного процесса, материалом для открытых общественных обсуждений. В июле – августе 1988 года в Москве уже появились первые частные газеты. Бывшие политзаключенные-правозащитники создали общество «Мемориал»[1011] для сбора материалов об истории советского террора и преследовании инакомыслящих. В ноябре 1988 года прекратилось глушение западных радиостанций, а работавшая на это огромная и дорогостоящая инфраструктура была передана службам внутреннего радиовещания.

С этого момента гласность обрела собственную энергию движения. Писатели, экономисты, социологи, философы и историки в пространных газетных и журнальных статьях не оставляли камня на камне от мифологического, абсурдного здания советского прошлого и настоящего. Новую волну надежд и интеллигентской эйфории омрачали лишь мысли о том, надолго ли эта свобода, не будет ли нового отката. В изданной для западного читателя книге о гласности сотрудник Института США и Канады Андрей Мельвиль выразил это настроение: «Впервые в жизни я почувствовал оптимизм и надежду. Моя страна стала для меня самым интересным местом на свете. Я едва помню 1956 год и ХХ съезд партии (мне тогда было шесть лет), но атмосфера энтузиазма начала шестидесятых и последовавшее за этим горькое разочарование крепко засели в моей памяти». Для его отца, Юрия Мельвиля, философа и социолога, и для тех, кто вступал в шестой или седьмой десяток жизни, перестройка была последним шансом. Многими овладело отчаянно-бесшабашное настроение: идти до конца! ни в коем случае не останавливаться! В конце концов даже Горбачев и его окружение оказались под властью этого настроения. После 1987 года генсек повторял, что путей для отступления нет и провал перестройки будет означать его политическую гибель и конец социализма[1012].

Основополагающие мифы советского режима – большевистская революция и фигура Ленина – стали мишенью для яростной критики и левых космополитов, и русских патриотов. Журналист Василий Селюнин, выпускник факультета журналистики МГУ начала 1950-х, из той же плеяды, что и Алексей Аджубей, в мае 1988-го опубликовал в «Новом мире» статью «Истоки», где Ленин представал жестоким фанатиком-доктринером, увлекшим Россию на путь национальной катастрофы. Историк Юрий Афанасьев писал о «шестидесяти годах духовной пустоты и упадка»[1013]. Чуть позже театральный режиссер Марк Захаров публично предложил убрать тело Ленина из Мавзолея. На правом фланге Владимир Солоухин опубликовал антиленинский трактат в эмигрантском журнале «Посев», и радиостанция «Свобода» передавала его на весь Советский Союз. Наконец, пришло время для публикаций в СССР книг Солженицына, которые, как и романы Гроссмана, подрубали под корень еще бытовавшую (в том числе у Горбачева) веру в «доброго Ленина», последний миф умирающей советской идеологии[1014]. Родившийся в Москве и эмигрировавший в США в 1978 году американский исследователь Леон Арон писал об идеологической контрреволюции того времени: «Ее самой оригинальной и самой опасной чертой была точность прицела тяжелой артиллерии и глубина поражения от ее снарядов. Практически все легитимизирующие советскую власть мифы в эпоху Горбачева были разрушены». Горбачев, заключал этот автор, «выпустил наружу силы, которые систематически уничтожили» саму возможность преобразований советской государственности сверху. «Никакие экономические реформы, никакая добрая воля Запада, никакие блестящие внешнеполитические стратегические маневры, – добавлял он, – были не в состоянии заполнить этот духовный вакуум»[1015]. С этой оценкой можно не соглашаться, но она прекрасно отражала настроения многих радикализовавшихся интеллигентов в столицах. Оттуда эти настроения расходились кругами в другие города и провинции России, не говоря уже о нерусских республиках и областях. Некоторые прозорливые умы уже среди либералов начинали видеть опасность такой ситуации. Московский интеллектуал, ученый-биохимик Лев Остерман писал в дневнике в ноябре 1987 года: «Нам, уже все постигшим интеллигентам, следует смирить эгоизм своего обличительного пыла – чтобы не порвать с народом, не позволить ему нас же за эту просветительскую миссию возненавидеть». Остерман считал, что «открывать народу правду, развенчивать его прошлое надо постепенно, малыми дозами»[1016]. Вместо этого «перестроечная интеллигенция» с яростью обрушилась на тех самых идолов, которым она еще недавно курила фимиам – которым притворно поклонялась и которых всерьез боялась. Итальянский кинорежиссер Бернардо Бертолуччи блестяще показал в своем фильме 1970 года «Конформист» похожий момент сокрушения прежних идолов в момент падения фашизма[1017]. Большая часть образованного советского общества глотала новую информацию и упивалась неслыханной свободой, но при этом все больше ощущала себя деморализованной и разочарованной. Крушение самообмана, всех идеалов одновременно, осознание того, как долго страной владела ложная идея, – все это неизбежно вело к росту комплекса неполноценности. «Человек советский», обозначаемый теперь вошедшим в моду презрительным термином «совок», доверчивый и долготерпеливый, стал объектом самобичевания, мазохистской социальной сатиры, бесконечно повторяемой в публичных выступлениях интеллектуалов и артистов.

Никто не отдавал себе отчета в том, что горбачевская перестройка – это последняя возможность для интеллигенции, коллективной носительницы идей реформ и прогресса, сыграть в рулетку русской истории. «Дети Живаго» – при всех своих идейно-культурных различиях, даже взаимной ненависти – сплотились в разрушительном порыве, который не только не входил в планы Горбачева, но и вел к самоуничтожению Советского Союза. Кризис легитимности стал кризисом не только официальной идеологии и партийной системы, но самой государственности – и обрек на политическое фиаско генсека-философа. Весной 1989 года быстрая и радикальная десталинизация в идеологии выплеснулась и в массовую политику. Правозащитники, среди них вернувшиеся из ссылки Сахаров и Боннэр – усматривали главную опасность в раздутом партийном и бюрократическом аппарате и в КГБ. Горбачеву они не доверяли и критиковали его за нерешительность, требуя от него всего и сразу. Прошлый опыт реформ и борьбы подсказывал им, что радикальная демократизация и мирные митинги и забастовки