Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

обстоятельств оказавшийся в Москве и на свободе Ельцин оказал решительное сопротивление путчистам. На глазах всего мира и перепуганных политиков Запада Ельцин превратился в реального лидера новой России. В течение трех дней заговорщики так и не решились разогнать правительство России, заседавшее в так называемом Белом доме на Краснопресненской набережной. Тысячи москвичей, прежде всего интеллигентов и людей из академических вузов, но и многих других, собрались на площади перед зданием, построили баррикады, дежурили там ночами – тем самым создав живой щит перед своим парламентом. Это был момент пассионарности и искренней жертвенности. Для многих из ночевавших под холодным дождем москвичей это был катарсис – после десятилетий покорности, пассивности под игом террора, цинизма «во спасение» и других бесславных для интеллигенции страниц ее истории. К Белому дому вышли и дети диссидентов, и дети советской номенклатуры. Путчисты дрогнули и вывели войска из города. Защитники Белого дома праздновали неожиданную победу демократии. В ночь на 21 августа и на следующий день правозащитники, в их числе Елена Боннэр и бывшие российские аппаратчики, стояли на балконе Белого дома рядом с триумфатором Ельциным и объявляли восторженной толпе о победе свободы. Казалось, что мечта русской интеллигенции, возглавившей процесс народного обновления, чудесным образом сбылась.

На самом деле это было началом конца великой интеллигентской мечты. Советский Союз начал разваливаться, и молниеносный каскад событий поверг в прах все структуры и условия для существования социальной среды и мифологии интеллигентского сообщества. В декабре 1991 года Ельцин вместе с лидерами Украины и Белоруссии распустил Советский Союз, тем самым окончательно убрав Горбачева с политической арены. Российская Федерация стала новым сувереном и была признана Западом в качестве правопреемника СССР. В январе 1992-го Ельцин и группа молодых экономистов запустили радикальную экономическую реформу, которую окрестили «шоковой терапией». Ее цель была ясна и прозрачна: установить в России капитализм и разрушить бесповоротно старую экономику и общество. «Революция Гайдара» стала отрицанием того, что делала перестроечная интеллигенция – группа молодых реформаторов была враждебна идеалам шестидесятников и хотела убрать это поколение на свалку истории. Кроме того, резкий разворот к монетаристскому капитализму, предложенный группой Гайдара, был бы невозможен без мощной подготовки по демонтажу старой идеологии, проведенному их предшественниками в годы перестройки и митинговой демократии. Понадобилась масштабная и сокрушительная дискредитация горбачевских попыток выстроить экономику «третьего пути», социализм с человеческим лицом, – чтобы оправдать их безжалостное уничтожение, заимствование институтов западной демократии и пересадку на российскую почву макроэкономической практики англо-американского рыночного капитализма. Почти все интеллектуалы-шестидесятники остались за бортом нового проекта. Многие из них клеймили «шоковую терапию». Новая группировка реформаторов пребывала в иллюзии, что стоит им демонтировать в России коммунизм, выкорчевать его корни и уничтожить военно-промышленный комплекс, как «демократическая цивилизация» Запада в благодарность за этот подвиг предложит новый план Маршалла и поможет выбраться из финансовой и экономической катастрофы. Это стало последней интеллигентской иллюзией. Целые армии ученых, писателей, кинематографистов и других групп бывшей советской интеллигенции воспринимали государственную поддержку как должное и не могли представить себе последствий ее крушения. Им были совершенно неизвестны способы и методы процветания в условиях «свободы» рынка и отсутствия элементарных социальных программ помощи. Пристально наблюдавший за происходившими в это время в советском кинопроцессе американский исследователь писал, что кинематографисты «свергли знакомого им и ненавидимого ими бюрократического идола ради неведомого им идола свободного капитализма»[1026].

Герой рассказа Вашингтона Ирвинга «Рип ван Винкль» пробыл в летаргии двадцать лет и вернулся в совершенно неузнаваемый мир. Советский человек, уснувший в 1988 году и проснувшийся всего лишь четырьмя годами позже, не узнал бы ничего вокруг. Вместо единой страны образовалось пятнадцать новых. Не стало всемогущего государства и вездесущей коммунистической партии. Не осталось также продвигающего просвещение и реформы визионерского авангарда, как не осталось и общественного преклонения перед интеллигенцией. Государство, этот всемогущий молох, подменила группа нуворишей-олигархов и бюрократов, приватизировавшая национальное богатство. Население могло голосовать, но назвать его «свободным» язык не поворачивался. Народ оказался придавленным нуждой, лишен доступной медицины, образования, социальных и культурных программ. Либеральные интеллигенты и прежние властители дум либо эмигрировали, либо присоединились к армии приспособленцев и пропагандистов нового строя, который называл себя «демократическим», но все более походил на латиноамериканские режимы, где боролись за куски бывшей государственной собственности. Сотни научных институтов и исследовательских лабораторий, в том числе в Москве и переименованном в Петербург Ленинграде, а также в Дубне, Жуковском, Королёве, Протвино, Черноголовке, Долгопрудном и новосибирском Академгородке обанкротились. Самые активные сторонники свободы – академические ученые, старшие и младшие научные сотрудники – стали одними из первых жертв безжалостного рынка. Десятки тысяч ученых уехали в поисках достойной и творческой жизни на Запад, остальные влачили жалкое существование – их престиж в обществе свелся к нулю. Исчезли и так называемые творческие союзы со всей их материальной базой субсидируемых домов творчества, путевок, заказов, журналов и гарантированных тиражей. Бюджеты Литфонда и Советского Фонда культуры растворились в карманах неизвестных лиц. Кинопроизводство, а вместе с ним система кинопроката, рухнули. Кинотеатры закрылись, некоторые превратились в рынки. Кинорежиссеры вместо милого их сердцу авторского кино, которым они занимались раньше, вынуждены были переключиться на съемки низкопробного масскульта. Театральные драматурги и режиссеры столкнулись с необходимостью искать спонсоров, некоторые ушли в бизнес – среди них Михаил Шатров, автор проникновенных пьес о Ленине и большевиках. Телевидение транслировало не вершины мировой культуры, а коммерческую рекламу, советы о том, как быстро разбогатеть, западные боевики и сериалы, а ночью – порнографию. Нравственный слом широко известных писателей, бывших «инженеров человеческих душ» и «прорабов перестройки», был поразителен. Литературные журналы, драматические и оперные театры, музыкальные коллективы – все барахтались на грани выживания. Тиражи общественно-литературных журналов и газет упали с миллионов до тысяч – главным образом из-за катастрофического обнищания подписчиков из образованного класса, которые не могли больше позволить себе роскошь чтения и обсуждения прошлого и будущего[1027].

Интеллектуальный, духовный и нравственный коллапс начала 1990-х годов не имел прецедентов в российской истории. Такого не было даже в годы революции и Гражданской войны. Отказавшись от всего социалистического во имя западных либеральных свобод, рыночного капитализма и частной собственности, интеллигенция утратила тот пьедестал властительницы дум, который надеялась за собой закрепить. Вместо публицистов, историков и теоретиков новая Россия нуждалась в инвесторах, бизнес-консультантах, продавцах, доставщиках, риелторах и в огромной мере – в охранниках, которые нередко были неотличимы от бандитов. В страну также поехали советники из международных структур, в том числе из Всемирного банка и Международного валютного фонда. Они мало что знали про российскую экономику и не могли предложить большие