Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

– они пришли к тем же великим образам, которые спасли Бориса Пастернака от самоубийства. Стихи Юрия Живаго раскрылись для них в своем подлинном мистическом смысле. Особенно проникновенно в начале девяностых годов зазвучал пастернаковский «Гамлет», написанный в 1946 году:

Но продуман распорядок действий,

И неотвратим конец пути.

Я один, все тонет в фарисействе.

Жизнь прожить – не поле перейти[1035].

Александр Мень, духовник многих «детей Живаго», не дожил до рождения новой России. В сентябре 1990 года, по дороге в свою церковь, он погиб от топора неизвестного убийцы.

История «детей Живаго» окончилась на бесславной и трагической ноте. Споры о роли и месте этой плеяды людей в русской истории и культуре еще не окончены. Сразу после распада Советского Союза кумиры послевоенного поколения стали объектом насмешек и забвения. Как водится, кое-кто из самых безжалостных критиков вышел из их же среды. Из парижской эмиграции Андрей Синявский обрушился на моральное банкротство московской интеллигенции. Время после перестройки он назвал «самыми горькими годами моей жизни». По его словам, «нет ничего горше несбывшихся надежд и утраченных иллюзий». Интеллигенция, по мнению Синявского, поддалась искушению властью и жажде денег. Призвание интеллигенции, вещал эмигрант Синявский, – быть со своим народом и страной, разделять с ним его беды. Вместо этого интеллигенты в сегодняшней Москве «боятся этого самого народа»[1036]. На другом фланге националисты обвиняли либеральное большинство своего поколения в том, что они разрушили Советский Союз и продались Западу[1037]. Религиозный консерватор и русский националист Леонид Бородин, к примеру, писал о своих либеральных врагах: «Они рыскали повсюду, выискивали недостатки жизни, но, с одной стороны, из-за своей клановой полубогемной ментальности, а с другой, из-за своего типично советского интернационалистского воспитания никогда не могли подняться до “систематического” понимания проблемы»[1038].

«Дети Живаго» подверглись безжалостной критике и со стороны последующего поколения, выросшего в cемидесятые годы и после крушения горбачевских реформ бесцеремонно задвинувшего своих предшественников на обочину истории. Молодые обвиняли стариков в соучастии в советском культурном проекте. Они отказывались видеть отличие между диссидентами, просвещенными аппаратчиками, левыми поэтами, свободомыслящими писателями и художниками-формалистами – и большинством членов партии и советских граждан. Некоторые даже утверждали, что шестидесятники помогли коммунистическому режиму обрести после смерти Сталина второе дыхание и просуществовать еще почти три десятилетия.

Чеслав Милош как-то заметил, что для него глубина русской литературы подозрительна, ибо «за нее заплачена слишком высокая цена». В свете этого замечания можно заподозрить, что свободомыслящая интеллигенция и высокая культура котировались в России, пока страна жила под игом тирании, бедности и изоляции от остального мира. С появлением рыночной экономики, открытости границ, свободного обмена идеями и товарами, с возникновением класса собственников необходимость интеллигенции как культурного феномена и как общественной оппозиционной силы отпала. Ее место заняли профессионалы в сфере образования, интеллектуалы, люди творческих профессий и деятели шоу-бизнеса. Они удовлетворяли потребности так называемых состоятельных элит и потребительского среднего класса, и им смешны были идеалистические романтики, бессребреники и правдоискатели[1039]. При всех заминках и откатах своей истории Россия продолжает движение в этом направлении. Интеллигенция стала историческим анахронизмом, предметом литературных и исторических реминисценций.

«Детям Живаго» было свойственно все человеческое: обман, подлость и трусость соседствовали с героизмом, мало кому удавалось подняться до идеалов, которые они провозглашали. Были доносы и предательства. Далеко не все смогли устоять под изощренным оком тайной полиции, не говоря уже об искушении эгоизмом, тщеславием и – несмотря на социалистические идеи – корыстью. Художественное наследие «оттепели» и шестидесятников заметно уступает урожаю культуры, оставленному их предшественниками, творцами Серебряного века и послереволюционной «музыки во льду», о которой писал Пастернак. И все же надеюсь, что читатель этой книги понял, почему «дети Живаго» заслуживают не огульного осуждения, а сочувствия, и нередко – восхищения. Возрождение идеи русской интеллигенции в послесталинские годы было явлением, перебросившим цивилизационный мостик из дореволюционной России через кровавый тоталитарный опыт в эпоху научно-технического прогресса, глобализации и массовой культуры. «Дети Живаго» совершили свое путешествие к «Берегу Утопии» – как определил веру русской интеллигенции XIX века английский драматург Том Стоппард – и окончили ее в бесконечном океане самопознания[1040]. Их иллюзии и надежды были велики, переживания проникнуты трагизмом, а коллективный исторический опыт и жажда жизни сделали их «большим» поколением, которое изменило мир и продолжает влиять на современников.

История «детей Живаго» – история великой и недооцененной роли, которую сыграла идеология и культура социализма в советской, европейской и мировой истории прошлого столетия. Предпочтения и устремления интеллигентской среды послесталинской эпохи сложились как антикапиталистические. Большая часть интеллектуалов и творческой интеллигенции Москвы не принимала и не понимала западные понятия либеральной демократии, мыслила и действовала в предписанных советскими коммунистическими представлениями рамках, пытаясь совместить идею социальной справедливости, свободомыслие и веру в исторический прогресс. Поздно и трудно они решились похоронить наследие русской революции. Мечта о свободном обществе без власти денег пережила брежневские годы, дожила до перестройки Михаила Горбачева и была погребена под руинами его реформ. В то же время именно рост самосознания образованных слоев вокруг идей первенства культуры над государственным насилием, миссии интеллигенции способствовал разрушению революционной мифологии и тоталитарного идеологического наследия. И здесь интеллектуалы и правозащитники в Москве и Ленинграде, как их единомышленники в Варшаве, Будапеште и Праге, оказались в чем-то даже впереди своих живших в «свободном» демократическом обществе левых западных коллег[1041]. Пафос гражданского соучастия, стремление вернуть мораль в политику, вера в гуманный социализм были общей поколенческой чертой не только российских, но и польских, чешских и восточногерманских реформаторов. Как и демократические движения на Западе, интеллектуальные и культурные искания в России позволили мирно закончить великое противостояние холодной войны и избежать мирового столкновения. Достижения и провалы последней русской интеллигенции ушли в прошлое вместе с ней. Но они не должны кануть в реку забвения.

Благодарность от автора

«Дети Живаго» не просто научный проект. Я рос в Москве после того, как советские танки сокрушили Пражскую весну, восстановив таким образом железный занавес и разрушив идеалистический проект социализма с человеческим лицом. Слово «интеллигенция» в те годы часто было на устах моих родителей и их друзей – одни из них были сотрудниками телевидения, другие работали в военно-промышленном комплексе, но были среди них и музыканты, художники, искусствоведы. Всем им я обязан своим первым интересом к миру интеллигенции. Интерес этот возрос, когда я услышал песни бардов-шестидесятников, звучавшие из динамиков громоздкого родительского магнитофона. Песни эти не имели ничего