Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

русскую культуру, но также навязывал либертарианскую модель «открытого общества». Однако конкурентов у него было немного. Гуманитарная помощь со стороны правительств западных стран и программы помощи других частных фондов были ограниченными.

В конце 1991 года писатель Даниил Гранин выразил опасение, что в «новой коммерческой жизни не будет места для высших душевных движений, для свободного искусства ради искусства». Он говорил, что «интеллигенция, в том смысле, который дали нам наша история и литература» скоро исчезнет: «На Западе есть интеллектуалы, но нет интеллигенции в нашем российском понимании, с обостренным чувством справедливости, совестливостью»[1030]. В июне 1993 года ученый-биохимик Лев Остерман, еврей и страстный сторонник левой культуры шестидесятых, писал своему эмигрировавшему в США сыну: «Для меня этот избранный (наверное, через литературу) родной слой – русская дворянская или разночинная интеллигенция и ее духовные воспреемники в наше время. Другой такой интеллигенции на свете нет». Он чувствовал, что постсоветское существование, в особенности гигантская, коммерциализированная массовая культура «сушит почву для воспроизводства интеллигентности»[1031]. У этих опасений были серьезные основания. В начале 1990-х годов уникальная интеллигентская среда, родившаяся в царской России и возродившаяся в позднесоветскую эру, среда высоких идейных и культурных устремлений, выдвигающая духовных вождей нации, стала быстро таять и исчезла. Умерла не только интеллигенция, но и само это понятие. В России настало время «элит», не имеющих ничего общего с понятием интеллигенции, с общественным служением, высокими идеалами и нравственностью вообще.

История «детей Живаго» завершилась. Это была история борьбы свободомыслящих образованных людей и творческой интеллигенции в условиях общественной и политической несвободы. Интеллигенция была духовной антитезой режиму, стремящемуся подчинить сферу идей и культуры своему тотальному проекту и контролировавшему даже религиозную жизнь. Также это история о том, каким соблазном для этой среди была революция и какую высокую цену образованные люди заплатили за соблазн свободой. Наконец, это история медленного и болезненного угасания революционно-романтического идеализма и оптимизма, веры в прогресс и в просвещение народа, история умирания убеждений и ценностей, унаследованных от русской интеллигенции и европейской культуры XIX века. Речь шла прежде всего об отрицании борьбы за свободу. За исключением горстки правозащитников и пророков, таких как Андрей Сахаров, Елена Боннэр и Александр Солженицын, ученые, гуманитарные интеллектуалы и художники в Советской России превратились в «плененную интеллигенцию» со всеми выходящими из этого состояния социальными и нравственными последствиями. Оказалось, что воображаемое сообщество интеллигенции, ее высокие идеалы и принципы – для очень немногих. Большинство вынуждено было идти на компромиссы, вести двойную жизнь, свободомыслие проявлять только в частных разговорах, а на публике оставаться партийными лоялистами. И все же при всей обоснованности упреков, которые можно адресовать этому сообществу в 1970–1980-е годы, время показало, что их духовная и культурная работа в послесталинские десятилетия не была напрасной. Ошеломляющий выход интеллигенции на арену мировой истории произошел в годы гласности, когда Михаил Горбачев – без борьбы и жертв – предоставил образованным слоям свободу говорить и участвовать в публичном диалоге с властью и с открывшимся миром.

Смерть русской интеллигенции в 1990-е годы завершила важную главу в интеллектуальной и культурной истории Европы. Эта смерть дает основания одновременно и для тревоги, и для надежды. Интеллигентская среда оказалась притягательной для многих советских граждан, получивших высшее образование после Второй мировой войны, в том числе для молодых ветеранов, одержавших победу над Гитлером, чтобы оказаться в грубых лапах сталинского режима. Пик мечтаний и надежд московских свободолюбцев пришелся на период между 1960 и 1968 годами, время, когда протест разлился по всему Западу и радикально изменил смысл демократии и самой культуры. Как и движения протеста на Западе, возродившаяся интеллигенция в столице России демонстрировала моральный энтузиазм, неприятие несвободы и желание избежать повторения преступлений и беззаконий прошлого. Как и западные общества, советское общество в эти годы переживало взлет технократических мифов среди ученых, авангардизм и поиски правды в литературе, театре, кино и журналистике и в конечном счете породило движение правозащитников и реакцию на антисемитизм и притеснение меньшинств.

Освобождение интеллектуалов, правозащитников и творческой интеллигенции от революционно-коммунистической утопии подготовило странный конец – если не самоубийство – Советского Союза и его имперского проекта. Но, помогая рушить прогнившее здание коммунистической диктатуры, интеллигенция оказалась погребена под его развалинами. С крахом коммунизма вся левая альтернатива либеральному капитализму оказалась несостоятельной – а триумф экономического либерализма стал концом исторической миссии интеллигенции. Первой это прошла и ощутила Восточная Европа после своих мирных революций 1989 года: там исчезли одержимость культурой и интенсивная жизнь художественного андеграунда, неразрывно связанного с сопротивлением коммунистическим диктатурам. Однако в Польше, Чехии, Венгрии и бывшей Югославии образованная часть общества и творческая интеллигенция обладали более крепкой национальной основой, чем в России. Поляки и венгры имели все основания считать, что коммунизм был антитезой их национальной истории и был им навязан «русскими». В России, напротив, общность интеллигенции не была связана с задачей национального самоопределения и освобождения от внешнего засилья. Многие интеллигенты жили в постоянном страхе русского национализма и фашизма. Духовные мечтания детей Живаго были сосредоточены на культуре и искусстве как основе гуманного наднационального общества, основанного на некапиталистических принципах, свободе от денег, собственности и погони за материальными благами. Пришествие «дикого капитализма» и массового потребления смело этот мир иллюзий. Попутно была уничтожена и вековая русская мечта о социальной справедливости. Претензии интеллигенции на роль оракулов и пророков, хранителей этических норм были отброшены самой историей и отвергнуты людьми.

В начале девяностых многие представители послевоенного поколения вспоминали оптимизм и идеализм своей юности с усмешкой и горечью. Алексей Аджубей говорил: «Мы многого не знали, и это незнание помогало нам сохранять оптимизм»[1032]. Джазовый музыкант Алексей Козлов иронизировал над своим «культуртрегерством» 1960-х годов, построенным «на убеждении, что народ можно как-то воспитать, повысить его культурный уровень. Мне понадобилось не одно десятилетие для того, чтобы избавиться от этого чисто советского заблуждения»[1033]. Один за другим сходили с пробега последние стойкие приверженцы исторического детерминизма. Философ Юрий Карякин писал, что для него расставание с материалистической верой заняло более двух десятилетий. «Я сопротивлялся долго и яростно, до тех пор, пока не сдался… самой жизни». Всю жизнь поклонявшийся Достоевскому Карякин стал рьяным адептом православия[1034]. К христианству как последнему духовному прибежищу обратились и многие другие интеллигенты его поколения. Стареющие шестидесятники, обманутые историей, оставшиеся без смысла и цели, отбросили свой воинствующий атеизм и начали вешать иконы на место портретов Хемингуэя. Они с трудом учили слова молитвы и ставили в церквях свечи за здравие и упокой. Сознательно или инстинктивно