Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

кредиты, но с удовольствием жили в быстро выросших в Москве роскошных отелях. Сами того не сознавая, поддерживавшие реформы образованные слои и деятели культуры подрубили тот сук, на котором сидели, не только в экономическо-финансовом смысле – утратив государственные субсидии и поддержку, – но и в смысле морально-нравственном.

В 1981–1982 годах в ранней версии своих воспоминаний, конфискованных КГБ, Андрей Сахаров писал: «В идеях социализма я вижу определенный (пусть и ограниченный) вклад в социально-экономическое развитие человечества. Я ценю моральный смысл и привлекательность этих идей. И я верю, что существование социалистических элементов в жизни демократических стран – фактор важный и необходимый»[1028]. Хаотичное и тотальное отвержение этих идеалов в начале 1990-х многими знаковыми фигурами культуры и авторитетными интеллектуалами привело к парадоксальной ситуации. Потерявшие свои сбережения люди, брошенные на произвол судьбы в темные волны дикого русского рынка, стали с ностальгией вспоминать брежневский застой, как самое благополучное и безмятежное время своей жизни. У всех перед глазами были сцены дикого захвата собственности, взрыва преступности и заказных убийств, бесстыжей демонстрации роскоши на фоне всеобщего обнищания. Новые хозяева жизни, в их числе и некоторые реформаторы, не утруждали себя диалогом с народом, а некоторые демонстрировали отталкивающе презрительное отношение к «совку», то есть людям, выброшенным очередным великим переломом на свалку истории.

В такой атмосфере Коммунистическая партия Российской Федерации, запрещенная было Ельциным в дни августовской победы 1991 года, быстро вышла из тени и получила большую поддержку на свободных выборах. Еще одним бенефициаром сложившейся ситуации стала ультранационалистическая партия ЛДПР во главе с Владимиром Жириновским, публично предлагавшим выслать из страны всю перестроечную интеллигенцию, по его словам, ввергшую страну в нищету и унижения. Московская и ленинградская интеллигенция еще продолжала некоторое время смотреть на Ельцина как на единственного гаранта необратимости демократических перемен. Опасность коммунистического реванша и угроза русского национализма фашистского толка слились в их воображении в образ «красно-коричневой угрозы». В октябре 1993 года, в ходе конституционного конфликта между российским Верховным советом и президентом, дело дошло до вооруженного конфликта. Страна стояла на грани гражданской войны. В те дни многие московские интеллигенты поддержали применение силы для подавления «красно-коричневых» – а по сути, для разгона первого в истории России свободного парламента. Духовные лидеры шестидесятых и последующих десятилетий, в том числе Юрий Афанасьев, Булат Окуджава, Дмитрий Лихачев, Белла Ахмадулина, Сергей Аверинцев, требовали «раздавить гадину» – конституционный переворот и насильственный разгон Верховного совета они приветствовали как меньшее из зол.

Страх перед призраками прошлого заставил многих держаться за Ельцина даже тогда, когда его правительство стало терять свой ранний либеральный флер, ушел в отставку Гайдар, а правительство погрязло в коррупции и олигархических интригах. Начали работать и старые механизмы адаптации – теперь применительно уже к новым хозяевам. Кинематографисты, театральные режиссеры и ученые обращались к Ельцину, его министрам, банкирам и магнатам-олигархам за деньгами и протекцией. Моральное неудобство от быстрой смены старой зависимости от советской бюрократии на новую было непродолжительным, а многие скоро нашли в этом новые возможности и личные преимущества. Ельцин и недавно избранный на пост мэра Москвы Юрий Лужков хотели, чтобы их окружал блестящий «двор» из деятелей культуры и искусства, где они бы играли роль просвещенных монархов. Выросшие за пятилетку реформ банкиры-олигархи могли проявить еще большую щедрость. Наконец, творческая интеллигенция получила новые роли в российской политике. Театральный критик Анатолий Смелянский описывал, как это происходило в декабре 1995 года во время выборов в Государственную думу: «В качестве приманки для избирателей большая часть из сорока трех партий включила в избирательные списки своих кандидатов актеров, популярных певцов и ведущих телешоу. Актеры были так же востребованы, как и свадебные генералы. У каждой партии, в соответствии с ее вкусами и эстетическими предпочтениями, были короткие рекламные видеоролики, каждый день в течение двух месяцев крутившиеся по всем телеканалам. Только одна партия не производила никаких роликов и не мелькала на телеэкранах. Это была КПРФ. Она и победила»[1029]. Творческая интеллигенция оказалась на службе режима и его олигархов, а также актерами в большом российском театре – выборной политике.

Мало того что прежние оазисы «плененной» интеллигенции обанкротились. Свобода выезда за границу ограничивалась лишь денежными и визовыми возможностями для граждан России. И эта свобода девальвировала те знания, идеи и понятия, которые приобретались интеллигенцией в спецхранах библиотек, в курилках академических институтов, в квартирных дискуссиях, в материалах самиздата и из передач западных радиостанций. Рынок и деньги радикально изменили иерархию интеллектуальных и культурных ценностей, о чем и предупреждал своих собеседников в Ленинграде в 1945 году Исайя Берлин. В мире конца XX века искусство стало товаром, литература и кино – формами развлечения. Идеи высокой культуры и просветительства остались лишь как элитарный феномен для знатоков-ценителей и высоколобых интеллектуалов – они уже не имели прямого отношения к основным социальным, экономическим и политическим проблемам. Все это было не менее разрушительно для статуса и мотивации интеллектуалов, чем их обнищание. Среда, породившая культурный андеграунд советских времен, исчезла. Короткий всплеск интереса на Западе к советскому нонконформистскому искусству после 1991 года стал угасать. Стало ясно, что культура андеграунда своим существованием была обязана централизованной советской культуре и идеологическим гонениям: она была также в значительной мере рефлексией на противостояние между этой культурой и западным абстракционизмом. С приходом рыночной свободы и крушением идеологического порядка люди из полудиссидентской интеллигентной среды утратили свою привычную нишу и социальную роль. В нарождающемся постсоветском порядке «заказывавшей музыку» общественной группой стали другие – люди с деньгами и охраной, посетители дорогих ресторанов и ночных клубов. Многие рок-музыканты отреагировали на это сменой мировоззрения: они стали осуждать и обличать новый порядок с той же страстностью и накалом, с которыми издевались над старым. Другие эмигрировали на Запад или пытались найти себя в массовой культуре «попсы».

Эмиграция в период между 1988 и 1993 годами приобрела взрывной характер – гораздо больший, чем еврейская эмиграция 1970-х. Началась паника среди евреев в Москве, Ленинграде и других городах – открытие границ сопровождалось их массовым выездом в Израиль или на Запад. Последовавший развал учреждений науки и культуры в условиях финансового кризиса и «шоковой терапии» заставил тысячи людей искать нового будущего для себя и своих детей за границей. В общей сложности Советский Союз покинули тогда 1,5 миллиона человек, людей по большей части образованных и причислявших себя к интеллигенции. Отток интеллигентов и деятелей культуры был бы еще большим, если бы не крупномасштабная программа помощи ученым и деятелям культуры, предложенная фондом Джорджа Сороса, американского миллиардера венгерско-еврейского происхождения. Сорос спасал