Дети Живаго. Последняя русская интеллигенция - Владислав Мартинович Зубок

своих утопических экспериментов. Под их влиянием в России, Украине, Казахстане и других республиках Союза начали расти массовые движения, направленные на идеализацию национальной истории и защиту природной среды. Нередко те же люди обвиняли ученых в том, что вызывало их восхищение в начале шестидесятых[1004].

Рядом с поредевшей когортой «детей Живаго» появились новые публичные фигуры – писатели, художники, историки, журналисты, актеры, – которые объявили себя перестроечной «прогрессивной интеллигенцией». Большинство из них принадлежало к поколению послевоенного студенчества, которое в 1970-е годы выросло и вполне вписалось в советские привилегированные структуры. Но самой заметной группой вокруг генсека были партийные аппаратчики-международники. На их глазах сбылась мечта «оттепели» о партнерстве реформаторского политического руководства и интеллектуально-творческого авангарда общества. Этих людей сильно беспокоила поляризация между «космополитами» и русскими националистами. В окружении Горбачева эта поляризация была представлена соперничеством двух его ближайших соратников. Симпатии второго секретаря ЦК Егора Лигачева были на стороне русских националистов, московскую либеральную интеллигенцию он недолюбливал. Несмотря на то, что его крестьянская родня пострадала от коллективизации, его предпочтения и склонности были по-советски провинциальны, а в культуре он покровительствовал почвенникам. Александр Яковлев, напротив, ориентировался на столичную культурную среду и был заклятым врагом русских националистов. Опала и ссылка в начале 1970-х годов привели его к радикальной перемене убеждений: он проникся идеями правозащитников, заговорил о трагедии сталинщины, обратился к эмигрантам с призывом вернуться и пришел к убеждению, что страна в первую очередь нуждается в демократизации, гласности и освобождении от партийной диктатуры[1005].

Русские националисты в Союзе писателей, такие как Юрий Бондарев и Василий Белов, с тревогой наблюдали за успехами гласности. Нельзя, говорили они, позволять московской либеральной интеллигенции и диссидентам определять повестку дня в культуре и пропаганде. Этих людей, считали они, не волнует судьба русского народа и российского государства, они стремятся лишь возбудить в обществе недовольство, внести в него смятение и разброд. Занимавшим ведущие позиции в руководстве Союза литературным «генералам» также не нравилась нарастающая критика Сталина. Для них сталинизм был периодом имперского величия, апогея достижений русского народа. В конце 1986 года русские патриоты-антисемиты при негласной поддержке партаппарата и КГБ создали сеть общественных ассоциаций, в числе которых были Всесоюзное добровольное общество борьбы за трезвость и Национально-патриотический фронт, более известный как общество «Память». Особенно активны группы «Памяти» были в Москве и Академгородке. В Новосибирске группа «истинно русских» ученых Сибирского отделения Академии наук вместе с местными партийными организациями организовала серию лекций для студентов и широкой публики. Там распространялись «Протоколы сионских мудрецов» и сфабрикованные «свидетельства» о жидомасонском заговоре в СССР. В числе участников заговора патриоты называли многочисленных ученых-евреев, экономиста-реформатора Аганбегяна и даже покойного генерального секретаря Юрия Андропова[1006]. 13 марта 1988 года газета «Советская Россия», один из рупоров русских националистов, опубликовала открытое письмо никому не известной преподавательницы химии ленинградского Технологического института Нины Андреевой. В письме в газету, озаглавленном «Не могу поступаться принципами», Андреева отстаивала принципы социалистические и осуждала интеллектуалов и творческих интеллигентов, которые претендовали на право называться «руководящей и мобилизующей силой перестройки». В статье утверждалось, что эти люди продвигают «модель некоего леволиберального интеллигентского социализма, якобы выразителя самого истинного и «чистого» от классовых наслоений гуманизма», а на самом деле настроены на «избиение социалистических ценностей» и подрыв советского государства. Особый протест у Андреевой вызывала активность бывшего левого авангарда интеллигентов-шестидесятников, пропагандирующих «самоценность личности» – с «модернистскими исканиями в области культуры, богоискательством, технократическими идолами, проповедью «демократических» прелестей современного капитализма, заискиваниями перед его реальными и мнимыми достижениями»[1007]. Андреева без обиняков славила Сталина как великого государственного деятеля, а проповедников «левого либерализма» связывала с еврейской эмиграцией и присущими евреям «космополитическими» тенденциями. Над редактированием ее письма основательно поработали лучшие перья «Советской России», те самые бывшие студенты «оттепели», которые отвернулись от западничества и вошли в негласную «русскую партию». Оригинал письма Андреевой был пропитан антисемитизмом и проводил зловещие параллели между горбачевской гласностью и Пражской весной[1008].

Статья стала сигналом к контрнаступлению для русских шовинистов и поклонников Сталина в правящей бюрократии и в обществе в целом. Лигачев лично поддержал публикацию письма Андреевой, другие охранительно настроенные члены горбачевского Политбюро приняли тезисы публикации как тезисы новой идеологической доктрины, призванной укротить зарвавшихся «очернителей советского прошлого». Ни одна газета или журнал не решились опубликовать ответ на письмо. Осмелевшие было редакторы СМИ, интеллигенция в Москве и Ленинграде застыли в тревожном ожидании. Прошло несколько гнетущих недель, и вдруг все изменилось. Выяснилось, что Горбачев воспринял статью как «манифест антиперестроечных сил». В отличие от Хрущева или Брежнева, новый советский лидер считал Пражскую весну моделью для своей реформаторской стратегии. Он не боялся, что группа свободомыслящих писателей и интеллектуалов устроит в стране политическую революцию и опрокинет партийный режим. Он боготворил Ленина и считал, что в роли его преемника сумеет, как и большевистский лидер, удерживать контроль над течением мыслей и ходом событий. В «Правде» было опубликовано подготовленное Яковлевым официальное осуждение статьи Андреевой, в котором пункт за пунктом опровергались все ее аргументы и, по сути, провозглашалась свобода слова. Горбачев отобрал у Лигачева контроль над пропагандой, идеологией и культурой – и передал его Яковлеву. Партийному аппарату вменялось отменить инструкции, которые поддерживали с послевоенных лет сталинистскую политику партийного контроля в сфере культуры, известную под именем «ждановщина». Весной 1988 года фактически рухнула партийно-государственная цензура – хотя законы о свободе печати и об отмене государственной монополии на средства массовой информации последовали намного позже, в июне 1990 года. Смысл прошлого, настоящего и будущего, а также содержание самого «нового мышления» Горбачева стали открыты для обсуждения и толкования не только внутри партии, но и для общества в целом[1009].

Последующие полтора года стали золотым веком горбачевской гласности. Мечты культурного авангарда послевоенного поколения осуществились. Горбачев, как оказалось, искренне полагал, что интеллигенция должна стать генератором реформ и просвещать общество и народ в духе «демократического социализма». Генсек не только даровал столичным художникам и интеллектуалам свободу – он позволил им использовать огромные пропагандистские ресурсы партии и государства, включая государственные средства массовой информации. Открытие всех шлюзов вызвало эйфорию среди шестидесятников. Казалось, что романтическая история их поколения, сломавшаяся в 1968 году, возобновилась и ускорила свой ход.

Однако вскоре Горбачеву и его реформаторскому окружению пришлось испытать то, на чем двумя десятилетиями ранее споткнулись чехословацкие коммунисты-идеалисты. Отмена цензуры и либерализация в сфере идеологии и культуры, по их замыслу, должны были служить орудием в борьбе с многочисленными противниками реформ внутри партии и бюрократии. Но задержать поток гласности на полпути и направить шоковый эффект общественных обсуждений