Легендарные королевы. Екатерина Арагонская, Елизавета I Английская, Екатерина Великая, Шарлотта Мексиканская, Императрица Цыси - Кристина Морато

Пока супруг находился в отъезде, Шарлотта заполняла свое одиночество ежедневной перепиской с родственниками, особенно с любимой бабушкой в Англии. В одном из писем она писала: «Я только что вернулась из поездки в Тласкалу, где провела весь день: позавтракала на природе в чудесном месте, а также посетила школы и две фабрики – бумажную и хлопковую. Завтра по желанию Макса я буду председательствовать на заседании Совета министров. По воскресеньям я также провожу от его имени публичные приемы и стараюсь удовлетворить просьбы, насколько это возможно. Однако я с нетерпением жду возвращения Макса, ведь видеть его для меня гораздо приятнее, чем править».

Шарлотта трудилась неустанно, но, несмотря на видимые результаты, ее идеи были слишком прогрессивными для тогдашней Мексики. Беря в свои руки бразды правления и проявляя твердость, блеск ума и решительность, она нажила себе множество врагов. «Я либерал, – как-то сказал Максимилиан, – но это ничто по сравнению с императрицей – она просто красная». Министры не выносили ее и не желали подчиняться женщине, которая, по их мнению, «должна заниматься благотворительностью, навещать больных и открывать школы и сады». Тем не менее некоторые высокопоставленные сановники поняли, что она куда более способна к управлению, чем сам монарх. Даже генерал Базен отметил ее качества правительницы и не сомневался в том, что, «если бы ей доверили власть, она управляла бы этой империей лучше своего супруга». Еще один ее приближенный признал: «Если бы в Мексике когда-нибудь был президент, обладающий хотя бы половиной решимости, энергии и честности императрицы, страна давно бы процветала».

Но критиковали Шарлотту не только министры. Даже дамы из высшего света, живущие за стенами своих роскошных особняков, считали, что императрица, движимая жаждой власти, просто стремится к славе. Жертва слухов, которые вскоре дошли и до европейских дворов, Шарлотта оправдывалась в длинном письме к своей бабушке. Среди прочего она писала, что никогда не хотела затмить Максимилиана: «Я лишь стараюсь помочь Максу, чем могу; сейчас я просто исполняю обязанности главы кабинета в экстренном порядке, но единственное, что я делаю, – это облегчаю ему работу. И делаю я это – хорошо ли, плохо ли – не для похвалы и не хвастаюсь этим. Все это, бабушка, я рассказываю тебе, чтобы ты могла сама судить о справедливости критики, что доходит до тебя. Меня представляют какой-то мужеподобной особой, а я все такая же, какой ты меня знала. Моя единственная амбиция – делать добро, не ради славы, а ради самого добра».

Консепсьон Ломбардо, супруга генерала Мигеля Мирамона, оставила весьма нелестный портрет императрицы в своих мемуарах, написанных в старости: «К сожалению, этой государыне не хватало любезности и мягкости, которые так украшают великих мира сего. Ее чрезмерная гордость делала ее личность невыносимой для тех, кому не повезло быть ее фрейлинами… Фрейлины боялись выходить с ней на прогулки, ведь она задавала им массу вопросов, на которые они не знали ответа. Она спрашивала: „При каком вице-короле было построено Горное училище?“ – „Не знаю“, – пугливо отвечала фрейлина. „Сколько лет кафедральному собору?“ – „Не помню, Ваше Величество“. И так продолжалась прогулка, императрица хотела знать даже названия камней в нашей столице. Такие ответы очень не нравились императрице, и она нередко говорила, что мексиканки – невежественные женщины». Оскорбленные ее образованностью и воспитанием, которые ставили их в неловкое положение, многие дамы распространяли подобные истории, чтобы показать, будто «она считает себя выше всех женщин вокруг».

Но были и другие упреки, которые причиняли ей гораздо больше страданий. Прошло уже почти восемь лет после свадьбы, а она все еще не забеременела, и этот факт вызывал такую настороженность при дворе, что не прекращались слухи о ее здоровье и возможном бесплодии. Хотя на людях она никогда не проявляла своих чувств, придворные дамы нередко заставали ее грустной, со слезами на глазах, погруженной в свои мысли. Всего за месяц до этого она получила новость, что ее старший брат Леопольд, герцог Брабантский, стал отцом в третий раз, и на этот раз у него родилась девочка, одной из крестных которой значилась Шарлотта. «Однако мне бы хотелось, чтобы это был еще один мальчик; мы, женщины, когда рождаемся, обычно оказываемся всего лишь закуской перед основным блюдом». Часто ей приходили письма с известием о рождении новых членов семьи как в Бельгии, так и в Австрии. Она благодарила за внимание и за присланные фотографии детей, но в глубине души чувствовала острую боль и неудовлетворенность.

Именно в эти дни она получила записку от Максимилиана, который все еще совершал поездку по стране, и это сообщение глубоко ее огорчило: «Забыл тебе написать, что в Керетаро мне подарили маленького индейца; его прислали в дар из Сьерра-Горда; никто не знает, кто его родители. Во всяком случае, они были слишком бедны, чтобы его крестить. Я его приютил и распорядился устроить крещение; ему дали имя Фернандо Максимилиано Карлос Хосе. Я велел найти хорошую кормилицу и пока оставил его в Керетаро; позже пришлю его в Мехико».

Младенец, только что появившийся на свет, прожил всего два дня, но пресса уже сообщила о событии раньше, чем Шарлотта узнала об этом. Для большинства все стало предельно ясно: «Максимилиан знал, что его жена не может иметь детей, и, вместо того чтобы оставить ее, решил передать ей индейского ребенка, чтобы тот составлял ей компанию». Шарлотта сохранила свое обычное достоинство и молчала. Каждый раз, когда он уезжал в поездку, она писала ему любовные письма, примерно такие: «Мой обожаемый ангел, невыразимая тоска по тебе сжигает меня. Это долгое и утомительное путешествие, так далеко от тебя, моя жизнь, – великая жертва, которую я приношу ради страны. Прижимаю тебя к сердцу». Романтика исчезала, как только он возвращался к ней.

Максимилиан объехал города региона Эль-Бахио, где его принимали с большим энтузиазмом. Он побывал в Сан-Хуан-дель-Рио, Керетаро, Селайе, Ирапуато, Гуанахуато, Сан-Мигель-де-Альенде и Долорес-Идальго. Именно там 16 сентября 1864 года он имел честь стать первым императором Мексики, который провозгласил Крик независимости[26]. Он был уже влюблен в красоту и этническое разнообразие страны. Во время поездок ему нравилось общаться с народом, пробовать традиционные блюда, пить пульке в трактирах, посещать корриды и одеваться в мексиканский костюм чарро. Он с гордостью носил большую фетровую шляпу, черный жакет и брюки с серебряными пуговицами. «Он больше мексиканец, чем сами мексиканцы», – заметил один из современников. Его противники насмехались