Модернизм. Соблазн ереси: от Бодлера до Беккета и далее - Питер Гэй

по поводу упадка мужского достоинства на уровне всей страны. Подобная идеология, разумеется, сделала их провозвестниками — пусть и во многом неточными — фашистских амбиций и планов. Некоторые элементы модернизма вписались в фашистскую культуру вполне органично.

Муссолини и его бюст Твердая, агрессивная, бескомпромиссная челюсть диктатора приобрела известность — и не без оснований.

Отчасти в состояние волнения футуристов повергло затруднительное положение итальянской конституционной монархии. Пыл, с которым футуристы и их последователи — как в 1914 году, так и позже — толкали страну к вступлению в войну на стороне союзников против реакционных Германской и Австро-Венгерской империй, подпитывал их надежды на то, что в воюющей Италии произойдут долгожданные изменения. Слишком многие в стане интеллигенции клеймили политику своей страны как застойную, коррумпированную и чреватую гражданской войной. Правые интервенционисты, не поддавшиеся антитрадиционалистскому пафосу футуристов, ратовали за восстановление закона и порядка; их временные левые союзники ожидали революции, которая наверняка последует за международной активизацией Италии.

Желания сторонников войны сбылись в мае 1915 года, когда Италия примкнула к лагерю Антанты. Но тяжелые бои и их исход глубоко разочаровали итальянцев. А трофеи, доставшиеся Италии в 1919 году после победы в войне, показались им оскорбительно ничтожными. Наряду с немцами, многие итальянцы почувствовали себя униженными — они были готовы покинуть родину. Последующие годы были отмечены внутренней нестабильностью: политизированные рабочие захватывали фабрики, а злобные банды правых штурмовиков атаковали коммунистов на улицах, порой превращаясь в единоличных хозяев в провинциальных городах. Фашистский «Поход на Рим» в октябре 1922 года, которому пропагандисты немедленно присвоили мифологический статус, привел их к власти. По правде говоря, Муссолини достаточно оказалось всего лишь вовремя подсуетиться — недаром видный итальянский историк Гаэтано Сальвемини презрительно назвал захват власти «комической оперой». Тем не менее это была бесспорная победа фашизма.

* * *

Как я уже сказал, новый режим по-своему решал вопросы высокой культуры. Сначала эпизодически, а с годами — всё больше, он напоминал гитлеровскую Германию; в октябре 1936 года фашисты заключили с нацистами альянс, вступив в союз так называемой «Оси», а два года спустя фашисты обнародовали в льстиво-раболепном акте антисемитские законы, признав тем самым превосходство своего северного союзника. И всё же, несмотря на отдельные, звучавшие эхом акции, итальянский фашизм не подражал нацистам в систематическом сокрушении авангарда, хотя его нажим на творческий дух страны усиливался. Среди тоталитарных государств Италия в своем отношении к искусству заняла особую позицию. Так, создатель школы метафизической живописи Джорджо де Кирико, переживший трагикомедию фашизма, откровенно признавался в своей автобиографии: «Справедливости ради надобно сказать, что фашисты никогда не запрещали людям рисовать, как они хотят. Большинство фашистских иерархов были влюблены в парижский модернизм». Нацисты ни за что не одобрили бы тактику Муссолини (они-то не терпели независимых жестов ни от кого), который, в общем, художников не трогал.

Тем не менее и в его случае не обошлось без деклараций, пусть и не столь уверенных. В 1926 году, открывая выставку современной итальянской живописи, дуче высказался за «новое искусство, искусство всех времен, фашистское искусство». А всего лишь два года спустя он хладнокровно развенчал выдвинутую экстремистами грандиозную чушь по поводу того, что верность идеалам фашизма является залогом художественных свершений: «Партийный билет не принесет талант тому, у кого его нет» (337). Исследователи модернизма со мной согласятся: это два взаимоисключающих заявления. Провозглашать приоритет искусства своей эпохи означало перекличку с призывами модернистов XIX века во главе с Бодлером или Мане, но политический ярлык фашизма был несовместим с модернистскими притязаниями на автономию искусства. Еще более проблематичное отделение художественного таланта от идеологии было прямым продолжением политически нейтрального тезиса искусства для искусства. За этой ширмой непоследовательности итальянским художникам удавалось сохранять относительную независимость.

Опыт Артуро Тосканини во время фашистской диктатуры наглядно демонстрирует ее отличие от нацистского режима[94]. Задолго до «Похода на Рим», когда направленность политической программы Муссолини еще не имела четкой ориентации, Тосканини — в то время убежденный националист — позволил только что образованной фашистской партии воспользоваться своим именем. Но стоило фашистам применить тактику уличного насилия, как он немедленно отмежевался от них. «Будь я способен убить человека, — заявил он, — я бы убил Муссолини» (338). И сколько власть ни протягивала ему руку, Тосканини так и не изменил своим принципам, напрочь отказавшись идти у нее на поводу. Будучи дирижером миланского театра «Ла Скала», он с презрением отвергал приказы правительства и ни разу не исполнил «Giovinezza»; и при этом открыто называл себя антифашистом. Даже избиение фашистскими молодчиками не сдвинуло его с этой позиции; более того, его «упрямство» приобрело международную известность.

Тосканини высказывался и против других типов тоталитаризма. В 1933 году, после прихода в Германии Гитлера к власти, он отказался председательствовать на ежегодном вагнеровском фестивале в Байройте, где ему — первому из дирижеров — была оказана подобная честь; этот свой жест он повторил в феврале 1938 года в Зальцбурге, после того как австрийский канцлер Курт фон Шушниг всего за месяц до аншлюса был вынужден уступить угрозам Германии. Тосканини дожил до того, чтобы поведать свою историю, благодаря тому, что был радушно принят в Америке и дирижировал там крупнейшими оркестрами. Муссолини незадолго до своей насильственной кончины отдал ему дань признания, назвав его (с оговоркой по поводу строптивости) величайшим из дирижеров. Любопытно, как долго позволил бы Гитлер прожить Вильгельму Фуртвенглеру после подобных афронтов?

2

Новые властители Рима не были пленниками доктрины или, вернее, присягали любой доктрине, которая была им полезна. Действия фашистов (если их послушать) были довольно прагматичными, то есть отвечали на ткущую ситуацию. В ассортимент этих «ответов» входили и убийства: в 1924 году грандиозный скандал вызвало инспирированное правительством убийство депутата-социалиста Джакомо Маттеотти; лишь ставший притчей во языцех разлад среди антифашистской оппозиции спас режим Муссолини от общественного гнева. Но карательные меры становились все жестче; так, власти приговорили около 15 000 человек к confino (ссылке): политически неблагонадежных граждан высылали в отдаленные южные районы под домашний арест, тем самым устраняя их с политического горизонта без применения крайних мер. Художник и писатель Карло Леви, забросивший медицинскую практику ради литературного призвания, был, наверное, самым известным среди жертв confino. Когда с фашистским кошмаром было покончено, он опубликовал прекрасную книгу «Христос остановился в Эболи» (1945), посвященную собственной ссылке в Луканию — Богом забытую южную провинцию (Христос остановился в Эболи, но не озаботился посетить местечко, куда был сослан Леви). Это гуманистическая, но лишенная всякой сентиментальности повесть о самых прискорбных аспектах фашизма,