Ивáнова бегство (тропою одичавших зубров) - Михаил Владимирович Хлебников

«Дорогой Александр Абрамович,

Шлю вам привет от фашиста, продавшего Россию Гитлеру и купавшегося в золоте и крови во время оккупации. Таковы, насколько мне известно, слухи обо мне в Вашей Америке, о чем позаботились местные добрые друзья. Если к этому прибавить, что я прожил всю войну в Биаррице, был выгнан друзьями немцами из собственной дачи и ограблен ими до нитки, обвинялся ими в еврейск. происх. за свой нос и дружбу с Керенским, и конечно, после liberation, когда все местные гитлеровцы удрали или были посажены, спокойно жил в Биаррице же, пока отсутствие средств не заставило переехать в Париж».

Далее Иванов озвучивает просьбу, типичную для его писем тех лет. Он просит прислать ему чай, кофе, сахар, сухое молоко, одежду, хайтековские тогда нейлоновые чулки для жены.

Письмо не сработало. Отчаявшийся поэт прибегает к помощи третьих лиц. В качестве посредника он использует того же Адамовича. Вскоре Адамович пишет Алданову:

«Дорогой Марк Александрович

Вас, вероятно, удивит это мое письмо. Пишу я Вам после встречи с Георгием Ивановым и почти что по его просьбе.

Он очень тяготится разрывом (или чем-то вроде разрыва) с Вами. Я ему говорил, что тут надо различать “общественное” и “личное” – как, помните, Гиппиус говорила Блоку после “Двенадцати”, – но этот ответ для него, очевидно, неубедителен. Мне кажется, он за последнее время изменился, во всех смыслах. Вы его знаете – это странный и сложный человек, по-моему даже больной. Если в результате этого моего письма что- либо улучшилось бы в Вашем отношении к нему, я был бы искренно рад. Простите за самонадеянность – хотя, правду сказать, я ни на что и не надеюсь».

Из самого строя и тона письма ясно, что Иванов «надавил» на бывшего друга, вызвав у того смешанные чувства. В словах Адамовича читаются и призыв к милосердию, и снисходительная жалость к падшему товарищу. Иными словами, равные говорят об отверженном, который когда-то был почти вровень с ними, но не удержал высоту. Предлагая «улучшить отношение», Адамович, конечно, знал о вероятной реакции Алданова на письмо Иванова, которое писатель получит в феврале 1948 года:

«Многоуважаемый Марк Александрович.

Не скажу, чтобы мне было приятно беспокоить Вас. Вы знаете почему. Все-таки я это делаю…

Вы, конечно, слышали от Буниных и других людей о наших стесненных, мягко выражаясь, обстоятельствах. Я знаю, что Вы выразили желание выхлопотать нам помощь Литературного Фонда. Буду Вам за это, конечно, крайне признателен. К сожалению, как и два года тому назад, я бессилен “оправдаться” в поступках, которых не совершал. Если – по Толстому – нельзя писать о барыне, шедшей по Невскому, если эта барыня не существовала, то еще затруднительней доказывать, что я не украл или не собирался украсть ее несуществовавшей шубы. Я не служил у немцев, не доносил (на меня доносили, но это, как будто, другое дело), не напечатал с начала войны нигде ни на каком языке ни одной строчки, не имел не только немецких протекций, но и просто знакомств, чему одно из доказательств, что в 1943 году я был выброшен из собственного дома военными властями, а имущество мое сперва реквизировано, а затем уворовано ими же. Есть и другие веские доказательства моих “не”, но долго обо всем писать».

Иванов готов признать некоторые иллюзии и заблуждения прошлого:

«Конечно, смешно было бы отрицать, что я в свое время не разделял некоторых надежд, затем разочарований тех же, что не только в эмиграции, но еще больше в России разделяли многие, очень многие. Но поскольку ни одной моей печатной строчки или одного публичного выступления – никто мне предъявить не может – это уже больше чтение мыслей или казнь за непочтительные разговоры в “Круге” бедного Фондами некого. Таким образом, я по-прежнему остаюсь в том же положении пария или зачумленного, в каком находился два года тому назад, когда жена моя была тяжело больна и просила той же помощи… у того же Фонда».

Иванов обращается к Алданову, зная об его авторитете в американских издательских кругах. В то время жена поэта написала свой очередной роман с подходящим названием «Оставь надежду навсегда». Супруги всерьез рассчитывали на его успех:

«Буду очень рад и крайне Вам благодарен, если Вам удастся на этот раз снять с нас “заклятье”. Но скажу Вам откровенно, что наше нынешнее положение не таково, чтобы такая помощь, если даже будет учтено, что два года мы не получали ничего – могла бы нас серьезно выручить.

Как бы Вам сказать?.. Когда-то наш общий друг, покойная Лулу, рассказала мне о решении (будто бы) принятом Вами на случай, если Ваш дебют как романиста не удастся материально, не даст Вам возможности жить. Возможно, что Лулу преувеличивала, возможно, что преувеличивали Вы. Я не преувеличиваю. Мы должны иметь возможность жить литературой, никакой другой малейшей возможности у нас нет.

И вот я обращаюсь к Вам с просьбой прочесть новую книгу моей жены и дать о ней отзыв такой, какого, по Вашему мнению, книга заслуживает. Для американского и английского издания Ваш отзыв – Вы сами знаете – имеет огромное значение.

Не буду больше обременять Вас чтением и без того затянувшегося письма. Хочу только прибавить, что я обращаюсь сейчас не к “Марку Александровичу”, былые дружеские отношения с которым волей судьбы (и клеветы) оборвались, а к русскому писателю Алданову. Это может сделать каждый, даже незнакомый человек. Достаточно знать Ваше безукоризненное джентльменство – и житейское, и литературное.

Преданный Вам Георгий Иванов».

Говоря о «решении», Иванов имеет в виду, что Алданов в начале своего литературного пути не был уверен в успехе. Будучи неплохим химиком, он полагал, что в случае неудачи всегда сможет вернуться к своей первой профессии. Думаю, что маститому писателю подобное напоминание о сомнениях при вхождении в литературу могло показаться грубым вторжением в его «личную историю». Алданов, известный своим личным доброжелательством, предпочитал держать некоторую дистанцию даже с самыми близкими людьми.

Нужно сказать, что и отсылка к Лулу – Елизавете Иоакимовне Каннегисер – не самый удачный ход для возобновления отношений с Алдановым. Лулу – родная сестра Леонида Каннегисера, который в 1918 году застрелил председателя петроградской ЧК Моисея Урицкого. После казни брата Елизавета вместе с родителями эмигрировала во Францию. Оккупировавшие Францию нацисты депортировали Лулу в Германию. Там в концлагере она и погибла. Точная дата и место смерти Елизаветы Каннегисер неизвестны. Иванов и Алданов знали ее хорошо еще