«Энергетическая вспышка»: Путешествие сквозь рейв-музыку и танцевальную культуру - Саймон Рейнольдс

— ковыряясь со звуками на сэмплере до тех пор, пока от исходников не останутся лишь призраки их прежнего «я»; спонтанно сочиняя музыку и тексты в студии; микшируя треки вживую прямо во время записи; сохраняя глитчи, вдохновенные ошибки, шипение и треск, — поразительно напоминает методы даб-мастеров начала семидесятых вроде Кинга Табби. И, конечно, нельзя забывать о том, что Трики дышит дымом сенсимильи так, словно это кислород.

Когда речь заходит об организации звука, единственные конкуренты Трики — это арткор-джанглисты вроде Dillinja. Помимо общих корней в хип-хопе и культуре даб-саундсистем, Трики и джанглистов объединяет настроение и даже мировоззрение. Как в «Maxinquaye», так и в самых мрачных драм-н-бейс-треках вроде «Warrior» и «The Angels Fell» от Dillinja ощущается явная аура чего-то демонического: липкое предчувствие того, что мы переживаем Времена Армагеддона, последние дни Вавилона.

Разница между растафарианским мировоззрением и взглядами Трики в том, что для нэтти-дреда зло находится там, вовне. Через свои одежды и ритуалы растаманы выводят себя за рамки падшего мира; будучи «чистыми», они устремлены в Сион. Рэперы с Восточного побережья точно так же любят воображать себя воинами духа или «священниками-убийцами». Отсюда их странный, непредвзятый интерес к теориям заговора американских христианских военизированных группировок правого толка (несмотря на то, что эти белые супремасисты считают афроамериканцев, наряду с евреями, латиноамериканцами и азиатами, недочеловеками, «грязевыми людьми»). В отличие от всех этих верующих, Трики не дистанцируется от Вавилона, от системы — или «дерьмо-системы» (как называют ее некоторые растаманы). Трики со злом на короткой ноге. В своих словах и музыке Трики приподнимает крышку-(И)д и позволяет всей этой скверне и пороку высказаться от собственного лица — на их собственном наречии, в противовес шаблонным противопоставлениям вещающего лозунгами «политического» автора песен (который тоже мнит себя «чистеньким»). «Я — часть этого гребаного психического загрязнения. Я такой же негативный, как и любой другой. Думаю, нам нужно все уничтожить и начать заново. Думаю, всё должно закончиться, прежде чем станет лучше. И при нашей жизни этого не случится. Всё должно сгореть и отстроиться заново».

Строчки вроде «мы голодны… берегись нашего аппетита» выставляют Трики соучастником проблемы — человеком, охваченным той же ненасытной волей к власти, которая губит мир. «Типа, я могу быть таким же жадным, как и вы, я хочу денег, хочу тачки. Общество приучило меня этого хотеть, и эта обусловленная часть меня говорит: „Да, я пойду и заработаю кучу денег, построю империю. Я буду править собственным маленьким королевством“. Но часть меня знает, что все это чушь собачья. Но я голоден, а голодного человека стоит остерегаться».

«Голодный человек — злой человек» — так вещал даб-пророк Принс Фар Ай. Кажется, в черной музыке все только и делают, что ищут царство — царство небесное. Некоторые хотят получить его прямо сейчас и не намерены ждать: гангстер пытается построить это царство на земле, заключая сделку с Сатаной (который сам когда-то решил, что «лучше править в аду, чем служить на небесах»). Беда в том, что всегда найдется король покрупнее, готовый сделать тебя своим рабом. Поэтому руд-бои поумнее становятся «сознательными» и грезят о потерянном царстве праведников, называя его Сионом или Черной Нацией — тем самым горшком с золотом на конце Радуги Времени. Другие чернокожие мистики — Хендрикс, Сан Ра, Джордж Клинтон — называют этот утраченный рай Атлантидой, Сатурном или Материнским Кораблем (Mothership Connection).

Трики придумал для Сиона собственное имя — Maxinquaye. Будучи вечно ускользающим трикстером, он предлагал две версии происхождения этого поэтичного названия. «„Квей“ (Quaye) — это такое племя в Африке, а „Максин“ (Maxin) — имя моей мамы, Максин, я просто убрал букву Е на конце», — рассказывал он мне. В других интервью он утверждал, что Квей — это девичья фамилия его матери. Мне больше нравится первая версия, поскольку она превращает «Maxinquaye» в своего рода топоним — утраченную Материнскую землю.

Трики описывал песню «Aftermath» как трек «о конце света» и о своей матери. Учитывая, что она умерла, когда ему было всего четыре года, легко понять, почему Трики чувствует себя «родным сыном печали» (если позаимствовать строчку у Моррисси) и чужаком в чужой стране. Именно эта «первичная нарциссическая рана» (по выражению Юлии Кристевой) делает его болезненно чувствительным к волнам тоски и страха в культуре. Как и у другого маменькиного сынка, Курта Кобейна, у него будто бы нет никакой защиты, нет кожи. А быть живой антенной для чужой тревоги — занятие изнурительное.

«Это отнимает кучу сил, порой просто выжимает меня досуха. Я ведь все это впитываю. Я был в Париже на фотосессии и увидел там старушку — она выглядела очень старой и очень грустной. И вот это бросается мне в глаза и причиняет дикую боль. Мне неприятно это чувствовать. Но я не могу это контролировать. Мне больно до такой степени, что это сбивает меня с толку. Понимаешь, если ко мне на улице подходит какой-нибудь тип и начинает клянчить деньги, я мгновенно закипаю от ярости. Когда ко мне кто-то подходит, и я вижу, что у человека просто нет жизни, мои чувства путаются. Никому не нравится на такое смотреть, ведь на его месте могли оказаться ты или я. Это слишком страшно. Это почти как зеркало».

Дешевый кайф

«Не балуйтесь наркотиками. Это социальное зло и преступление».

— Надпись на дорожном знаке, изображенном в буклете CD «Maxinquaye»

Помимо всего прочего, «Maxinquaye» — это подробная опись той психологической цены, которую приходится платить за британскую культуру рекреационных наркотиков. Трики служит проводником для мутного, замутненного сознания «удолбанного» и «заблокированного» поколения. «Заблокированного» — потому что у его идеализма нет никакого конструктивного выхода, и «удолбанного» — потому что свои временные утопии оно способно обретать лишь путем самоотравления и самолечения.

Подойдет любое оцепенение, лишь бы оно притупляло интеллект, который иначе слишком остро осознавал бы тупики и безысходность сегодняшнего дня. Это революционный импульс, обращенный против самого себя, схлопнувшийся внутрь — подобно тому как Марианна Фейтфулл говорила о наркозависимости как об альтернативе взрывному выходу терроризма, ведь и то и другое — формы извращенного утопизма. Притушить эти огни; лучше медленно угаснуть, чем сгореть в ослепительном пламени тщеславия. Подобно оформлению обложки «Maxinquaye» — с ее покрытыми ржавыми пятнами металлическими поверхностями, брошенной машиной, заросшей ежевикой и облупившейся краской, — музыка Трики делает культурную энтропию живописной. Но эта коррозия обходится дорого: ржавчина никогда не спит.

«Мы все, блядь, потерялись», — хихикает Трики. «Я не могу делать вид, будто знаю все ответы. Боб Марли