По дороге в Рай - Джордж Пусеп

Герман

Нина Бейдер сообщила, что у ее давнего приятеля, восьмидесятилетнего кинопродюсера Германа, освободилась комната в двухэтажной квартире в Беверли-Хиллз. Нужно, чтобы там кто-то жил, так как старик боится оставаться один по ночам. Возраст. И кто знает, когда понадобится неотложная помощь. Платить не надо. Лишь приготовить завтрак. Нарезать грейпфрут, насыпать в тарелку хлопьев, поставить на стол стакан молока и сварить кофе. Вот и все. Да! Ночевать надо дома. «Не так уж и сложно. Да еще и бесплатно!» — подумал Гога.

Герман был высоким, статным стариком. С глубокими залысинами и огромным носом. Непрестанно курил кубинские сигары, одну или две, растягивая их на весь день, и очень любил рассказывать о своей жизни. Как бежали из Германии во Францию от Гитлера. А потом уже в Америку. Как снимал в Голливуде фильм с участием Ингрид Бергман. Как встретил и потом потерял свою единственную, любимую жену Олалу, с которой прожил всю жизнь душа в душу. Когда упоминал ее имя, на глазах всегда проступали слезы. У Германа была дочь лет пятидесяти пяти. Такая же статная, как отец. Жила неподалеку и с мужем часто навещала отца. Она очень обрадовалась, узнав, что рядом с папой будет находиться Гога. Конечно, у Нины было хорошо. Но она все-таки женщина, тем более пожилая. Это неизбежно создавало неудобства, учитывая, что в квартире была лишь одна ванная комната. Гога был ей безмерно благодарен. Ведь она оказалась на его пути в тяжелейший момент. Всегда была к нему очень добра. Гогу грызла совесть, было стыдно перед старушкой, бабулей Карен. Она не только пристроила его к Нине, когда он был на улице, но ввела его в свой дом. Познакомила с семьей и внучкой, с которыми просто так не познакомишься. А он ее подвел. И таким некрасивым образом.

Но ошибки только начинались. Впереди их будет очень много. Ему двадцать семь. А он все еще совсем зеленый!

Жизнь у Германа была беззаботной. Дел мало. Времени хоть отбавляй. Ничего не делать и вдобавок совсем не понимать, чем заниматься дальше… Все это накладывало свой отпечаток. Серая тоска стала овладевать им. Нутро превращалось в пустой лист бумаги. Красочные рисунки, которые когда-то там были, стали блекнуть и исчезать, будто выполнены невидимыми чернилами. Так Гога провел почти год. Сам удивлялся, что мог просуществовать в этой пустоте так долго. Он уже знал наизусть все истории Германа, но делал вид, будто слышит впервые. Германа это устраивало. Лишь бы была пара ушей. Таким образом каждый из них исполнял свою роль. Герман — непревзойденного рассказчика. Гога — внемлющего слушателя. С дочерью у Германа были запутанные и непонятные отношения. Каждый раз, когда она появлялась, он устраивал ей сцену. Как только она входила, он надувал щеки, делал обиженное лицо и издавал первый всхлип. Та на коленях бросалась к нему и в отчаянии восклицала:

— Папи! Папи! Что случилось?! Папи!

Он, в свою очередь, еле сдерживая слезы, тряся нижней губой, обиженно отворачивался. Через несколько минут поворачивался к ней и начинал в чем-то упрекать. Она начинала оправдываться и успокаивать, покуда он не убеждался, что достиг цели — расстроил дочь и довел до слез. Теперь они становились такими похожими. Оба расстроены! Оба в слезах! В присутствии отца она превращалась в маленькую девочку, которая в чем-то провинилась и теперь должна просить у папы прощения. Что все это значило, было известно лишь им двоим.

— Папи, папи! Ну, прошу тебя, не плачь! — в слезах умоляла дочка.

Герман поднимал гордо голову, вновь отворачивался и, сделав очередную затяжку сигарой, уходил в себя. Затем поворачивался и молча гладил ее по голове, глядя в даль. Это означало — он ее простил. За что именно, оставалось загадкой. В свою очередь, это делало дочь безумно счастливой, принося ей долгожданное облегчение. Муж обычно стоял у дверей и молча наблюдал. Он только и ждал, когда весь этот спектакль закончится, и они смогут спокойно пойти домой. Если представление затягивалось, он выходил на улицу и курил. Через некоторое время Герман успокаивался и уже совсем веселый продолжал мучить дочь рассказами о своем героическом прошлом, не забыв упомянуть имя Олалы. Затем она его нежно обнимала, целовала и только тогда смела уйти. Это потом Гога понял, что весь сыр-бор крутился вокруг самого Германа. Он хотел убедиться, что дочь любит его больше всех! Больше супруга! «Он ведь родная кровь! И породил ее! А тот кто?! Никто!» Такой вот садомазохистский тандем.

Душевное состояние Гоги становилось критическим. Как нагревающийся двигатель в отсутствии охлаждения, грозящий взорваться. Он здесь уже пять лет, и ничего не происходит. Буквально ничего! Как бы он ни старался, что бы ни предпринимал! Как заколдованный круг! В голове туман. Идей никаких. «Почему?! Почему я там мог, а здесь нет?! Ведь так продолжаться не может! Хоть убейся!» — думал Гога, идя по улице в глубоком раздумье. Эта последняя мысль почему-то застряла в голове. Он остановился. «Ты серьезно? Ты действительно способен взять пистолет и засадить себе пулю в лоб, чтобы покончить со всеми этими муками?! Способен?!» — в отчаянии подумал Гога. Он продолжил идти, размышляя над этим, как вдруг вновь остановился. Внутри что-то закипело, он весь затрясся от злости.

— Конечно же, нет! Ты этого никогда не сделаешь! Бред какой-то! Что за идиотские мысли!

«Что делать?! В чем проблема?! Почему все не так?!» — продолжил судорожно думать Гога. «А там? — вдруг подумал Гога. — Там ты действительно всего добивался сам? Ну, положа руку на сердце. Весь выкладывался? Пожинал плоды только своих трудов? Или еще на что-то рассчитывал?» И тут вспыхнуло: «Ну, конечно! Ты никогда не выкладывался на сто процентов! В лучшем случае, на девяносто. Остальное за тебя доделывали твои карие глаза и очаровательная улыбка!» И он вновь вспомнил слова из песни Кэта Стивенса: It’s hard to get by just upon a smile. Вот именно! Только улыбочка не прокатит! Одних карих глаз мало. А здесь — тем более! Девяносто процентов недостаточно! Даже девяносто девять мало!» Это неожиданное открытие было настолько ярким! Он схватился за голову и крепко стиснул виски. «Все! С сегодняшнего дня что бы ты ни делал… Чистил обувь. Мыл посуду или туалеты… Ты будешь делать это не на девяносто девять процентов и даже не на сто, ты