По дороге в Рай - Джордж Пусеп

делали все, лишь бы произвести впечатление. Наташе это льстило. Но при этом она всегда оставалась королевой. Независимой, самолюбивой и властной. В этом смысле в ней было даже что-то мужское. После ресторана иранцы обычно отправлялись на Фэрфакс, в еврейский район, в «Кантерс Дэли», где подавали самый вкусный пастрами сэндвич на свете в придачу с большим соленым огурцом.

Как-то иранцы пригласили Гогу и Наташу присоединиться к ним. Один из ребят предложил подвести Нату на своем красном спортивном мерседесе. Симпатичный парень, чей отец был генералом при шахе. Кстати, отец прекрасно говорил по-русски. После бегства из Ирана семья парня неплохо устроилась в Америке. Как рассказывал Гоге сам генерал, за несколько лет до этого события они с семьей отдыхали в Лос-Анджелесе. Чтобы сделать супруге приятное, на день рождения он купил ей на бульваре Санта-Моника пару зданий в шесть этажей. Впоследствии это оказалось спасательным кругом для семьи. Кому везет, тому везет!

Вокруг этих ребят всегда крутились разные девицы. В «Дэли» Наташа, как всегда, вела себя как главное действующее лицо. Весело гоготала. Оглядывалась по сторонам, бросая надменный взгляд на присутствующих. Ребята с восточным вожделением наблюдали за ней. Гадали, кому же, наконец, повезет раскусить этот сладкий орешек. Они думали, что Гога ее парень. Но Гога развеял сомнения.

— Мы с Наташей просто друзья. Правда, Наташа?!

В ответ она широко улыбнулась, обняла Гогу за шею и демонстративно поцеловала в щеку, оставив там большой красный след от помады, громко рассмеявшись. Наташа смеялась очень необычно — на низких тонах, отчеканивая каждый смешок, который заканчивался будто икотой. Ик-ик-ик. Спустя полчаса на килограммовый мобильный телефон одного из парней кто-то позвонил. Тот подмигнул товарищу и вышел. Через несколько минут вернулся с двумя девицами. Они были достаточно миловидные, но с сомнительными и даже вульгарными манерами. Для Наты появление соперниц всегда было как нож в сердце. Ничто не могло так испортить ей настроение. Она бросила на девиц насмешливый взгляд. Какое-то время все шло хорошо. Но чем дольше девицы сидели и чем больше внимания удостаивались, тем раздражительнее становилась Натали. Она уже показала первое «фи», когда не протянула в ответ им руку, лишь презрительно отмерила взглядом. Прошло еще немного времени, и Наташиному терпению пришел конец. Откинувшись на спинку дивана и выпятив грудь, она демонстративно скрестила свои длиннющие ноги, прикурила сигарету и выпустила дым прямо в лицо обеих девиц. Затем вызывающе спросила:

— А вы, девушки, собственно говоря, откуда взялись?

Этот тон ничего хорошего не предвещал. Гога не раз наблюдал, как развиваются события, когда Ната входит в такое состояние. Ребята застыли. Повисла пауза. Одна из девиц в такой же манере ответила:

— Мы-то из Лос-Анджелеса! А вот ты откуда взялась, было бы интересно узнать, — и, переглянувшись, подруги нагло рассмеялись.

Нате больше ничего и не требовалось. Это была перчатка, брошенная в лицо. Сделав глоток шампанского, она с ухмылкой продолжила:

— Глядя на вас, у меня складывается впечатление, что вы заблудились. По-моему, ваше место не здесь, а на панели. А?

Последовала перепалка вперемешку с криками и отборным матом. Богатенькие иранцы настолько перепугались, что могли только беспомощно оглядываться, как бы ища помощи у окружающих. Гога не реагировал. Он знал, что вмешиваться бесполезно. Но дело приняло еще более зловещий оборот, когда Наташа заехала шпилькой одной из девиц по лицу. Та взвыла от боли и вскочила. Ее глаза заледенели от ненависти. Придерживая одной рукой место удара, другой она взяла со стола железный чайничек, подошла к Наташе и спокойно вылила кипяток ей прямо в декольте. Швырнула чайник на стол, покрыла Наташу пятиэтажным матом и так же спокойно вышла с подружкой на улицу. Все замерли. Единственное, что теперь было слышно, это дикие вопли Наты от боли. Шрамы у нее на груди останутся на долгие годы и чуть не угробят карьеру модели. Спустя несколько лет Гога вновь встретится с Наташей, но уже в Париже. Эта встреча будет не менее колоритной.

Первое такси

После расставания с Роуз, подарившей ему на прощание Библию, Гога вернулся к Герману, куда раньше пристроил Мартина. Теперь они жили втроем. Германа это вполне устраивало. Он чувствовал себя вдвойне спокойным и имел уже не одну, но две пары ушей для своих историй. Мартин к тому времени подкопил немало деньжат, но на аренду квартиры тратить не спешил.

— Зачем выбрасывать деньги, когда здесь все бесплатно.

Фешенебельный бутик женской обуви закрылся. Гога вновь оказался unemployed. В конце семидесятых в Лос-Анджелесе активно открывались частные компании такси. В основном выходцами из Союза и иранцами. Все, у кого имелись хоть какие-то сбережения, ринулись покупать такси. «Таксист» вдруг зазвучало гордо! Как-никак свой бизнес! Цены были еще смешными. Годы спустя такое же такси будет стоить уже сотни тысяч, а в Нью-Йорке подскочит до миллиона! Гога узнал, что один из таксистов выставил свое на продажу. Семь тысяч. Деньги небольшие, но их не было. Кредитные карточки тогда только появились. Банки, дабы завоевать рынок, раздавали их направо и налево, кому попало. Гога уже набрал несколько карточек, на которых было три тысячи долларов! По договору с продавцом такси, покупку надо было закрыть до двенадцати часов ночи того же дня, иначе оно уходило другому покупателю. У Мартина на счету лежало пятнадцать тысяч, чем он не раз хвастался. Еще с утра Гога уговаривал его одолжить недостающую сумму. Но получил лишь многозначительное выражение лица и ответ:

— Деньги общие. Обязан посоветоваться с партнером.

Конечно, это было вранье! Но Гога все равно надеялся. «Друзья ведь! Столько пройдено вместе!» Гога был уже на иголках, когда последовало:

— Должен взять с работы чековую книжку.

Через несколько часов и с книжкой получилась накладка.

— Офис закрыт! А где искать Сашку (партнера) с ключами, ума не приложу.

Время неумолимо приближалось к вечеру. Гога стал уже чуть ли не умолять товарища, когда услышал злобный голос:

— Почему ты всегда думаешь, что в последнюю минуту кто-то обязательно должен спасти тебя?!

Гога остолбенел. И тут его осенило! Он вспомнил ту самую слезу, которая всегда появлялась в одном глазу, когда он сообщал Мартину какое-нибудь хорошее известие о себе. Смущенную улыбку. И только сейчас до него дошло, что означала эта улыбка! Эта слеза! То не была слеза умиления и радости, то была слеза черной зависти! «Но почему?!» — с ужасом думал Гога, уставившись на Мартина.

— Молодец, — тихо сказал Гога. — Спасибо. Ты все объяснил. Более ясного ответа, пожалуй, и не придумаешь.

Теперь единственная надежда —