От Вознесенского проспекта до реки Пряжи. Краеведческие расследования по петербургским адресам - Георгий Иванович Зуев

только письменный стол, кресло да небольшой книжный шкаф. Блок смирился с новым жилищем, но никак не мог к нему привыкнуть. Он чувствовал себя некомфортно, его раздражали и угнетали постоянные ссоры матери и жены.

Последний год жизни поэту жилось особенно тяжело. На него обрушились житейские и бытовые трудности. Больной, он вынужден носить из подвала в квартиру тяжелые охапки дров.

Герберта Уэллса, посетившего Петроград в 1920 году, удивило, что жители города несли в руках мешки и узелки. «Узлы, – пояснил Уэллс, – которые все таскают с собой, набиты либо продуктовыми пайками, выдаваемыми в советских организациях, либо предметами, предназначенными для продажи…».

Носил кульки и Блок. Ему в эти годы было не легче, чем другим.

В 1918 году в старинном петербургском особняке на углу Эртелева переулка и Бассейной улицы открыли Дом литераторов, спасший от голодной смерти сотни русских интеллигентов, оставшихся в городе. Блок часами простаивал здесь в очередях за мороженой картошкой, которую торжествующе нес потом к себе на Офицерскую.

В конце 1919 года писатель Л. И. Борисов на вечере поэзии в Доме искусств на Мойке встретил Блока. Он поздоровался с поэтом и обратился к нему с просьбой проводить его до дома.

– Пожалуйста, – пожав плечами, невыразительно, тусклым голосом ответил Блок.

Дорогой Борисов стал расспрашивать поэта о его новых стихах, почему он их не читает на вечерах.

– У меня нет новых стихов, – тягуче, с трудом произнося каждое слово, ответил Блок. – Я уже не пишу стихов… – И добавил так тихо, что молодой писатель, шедший с ним, едва услыхал: – Очень устал я…

Юрий Анненков, блестящий график, живописец театральный художник в своих мемуарах писал: «Если революция кончилась для многих из нас, когда ее эксцентричность и наше опасное хождение по проволоке над бездной сделалось будничной ежедневностью, – для Блока революция умерла, когда ее стихийность, ее музыка стали уступать место "административным мероприятиям" власти.

…В последний год его жизни разочарования Блока достигли крайних пределов. В разговорах со мною он не боялся своей искренности:

– Я задыхаюсь, задыхаюсь, задыхаюсь! – повторял он. – И не я один: вы тоже! Мы задохнемся все. Мировая революция превращается в мировую грудную жабу!».

11 февраля 1921 года уже тяжело больной Блок, выступая в Доме литераторов с речью, посвященной 84-й годовщине смерти А. С. Пушкина, смело произнес следующие слова: «Покой и воля необходимы поэту для освобождения гармонии. Но покой и волю тоже отнимают. Не внешний покой, а творческий. Не ребяческую волю, не свободу либеральничать, а творческую волю – тайную свободу. И поэт умирает, потому что дышать ему уже нечем; жизнь потеряла смысл. Пускай же остерегутся от худшей клички те чиновники, которые собираются направлять поэзию по каким-то собственным руслам, посягая на ее тайную свободу, препятствуя ей выполнять ее таинственное назначение».

Юрий Анненков, присутствовавший на торжественном собрании в Доме литераторов, впоследствии вспоминал: «Я осторожно оглянулся в эту минуту на присутствующих: беспокойство выражалось на многих лицах. Но голос Блока был, как обычно, ровен, тих и тверд».

В этот же день Блок написал прощальное стихотворение, посвященное А. С. Пушкину и озаглавленное «Пушкинскому Дому». Вот лишь одно четверостишие – безысходный крик о помощи:

Пушкин! Тайную свободуПели мы вослед тебе!Дай нам руку в непогоду,Помоги в немой борьбе!

В своих воспоминаниях Зинаида Гиппиус писала: «Блок, в последние годы свои, не говорил почти ни с кем, ни слова. Поэму свою "Двенадцать" возненавидел, не терпел, чтоб о ней упоминали при нем. Пока были силы, уезжал из Петербурга до первой станции, там где-то проводил целый день, возвращался, молчал. Знал, что умирает… Он буквально задыхался и задохнулся».

День за днем Александр Александрович терял свои душевные и физические силы. Всю вторую половину мая и весь июнь 1921 года Блок с трудом перемогался. Потом слег. Болезнь затягивалась, и самочувствие быстро ухудшалось. Настало время, когда поэт не мог совсем вставать с постели. Доктор Пекелис (жилец дома № 57) заявил, что больному необходимы санаторные условия и особое питание.

Вечером 3 августа доктор Пекелис, осмотрев Блока и найдя его состояние крайне тяжелым, предал С. М. Алянскому рецепт: «Постарайтесь раздобыть продукты по этому рецепту. Вот что хорошо бы получить, – и он продиктовал: – Сахар, белая мука, рис, лимоны».

Руководитель издательства «Алконост» два дня добивался резолюции на рецепте заведующего Губздравотделом. Добился, но теперь не мог получить указания на выдачу продуктов от руководителя Петрогубкоммуны.

В воскресенье 7 августа утром Самуилу Мироновичу позвонила Любовь Дмитриевна: «Александр Александрович скончался. Приезжайте, пожалуйста…».

Афиша о смерти и похоронах А. А. Блока

В городе о смерти Блока узнали только 9 августа, после того, когда в театральной типографии на Моховой за четыре часа напечатали тысячу экземпляров траурного объявления о дне похорон поэта. Студенты университета вечером расклеили извещения на главных улицах города. Сразу же к дому № 57 на Офицерской улице стал стекаться народ, чтобы проститься с поэтом.

Официальная пресса довольно сухо отозвалась на смерть Александра Блока. Газета «Правда» 9 августа 1921 года опубликовала короткую заметку: «Вчера утром скончался поэт Александр Блок». И все. Больше ни одного слова.

Люди, посетившие квартиру поэта в доме № 57 на Офицерской улице, чтобы проститься с ним, отмечали значительные перемены в его облике: «Курчавый ореол волос развился и тонкими струйками прилип к голове, ко лбу. Всегда выбритое лицо было завуалировано десятидневной бородой и усами…».

Это были печальные и странные похороны. Молча, без оркестра, открытый гроб на плечах несли шесть километров по петроградским улицам: по Офицерской, мимо сгоревшего Литовского замка, мимо Мариинского театра, Консерватории, на Благовещенскую площадь, через Николаевский мост, по линиям Васильевского острова к Смоленскому кладбищу.

Среди друзей поклонников поэта рядом с гробом стояла плачущая Ахматова. Было ужасно ветрено…

11 октября 1937 года ленинградская «Красная газета» писала: «Все осталось в прошлом: и бывшая Офицерская улица, бывший аристократический дом (57), бывший потомственный и почетный гражданин Петровский (хозяин дома). В доме живут 144 рабочих, 160 служащих, 52 инженера и техника, 12 научных работников, артисты, художники. В квартире № 1, которую занимал тайный советник Петров (а до него Анна Андреевна Михайлова. – Г. З.) живут рабочие и служащие. В самом конце коридора квартиры № 20 помещалась спальня баронессы Врангель, площадью 54 кв. м».

Вдова А. А. Блока Любовь Дмитриевна Блок до самой смерти (1939 г.) оберегала последнюю квартиру поэта. На прежних местах, как и в день его смерти, стояли книги с пометками Блока. Бумаги оставались разложенными на письменном столе в том порядке, как их оставил Александр Александрович в день своей смерти. Даже окурок последней папиросы, выкуренной Блоком, лежал нетронутым в пепельнице.

О жизни Л. Д. Менделеевой-Блок в 1920-х годах известно немногое. Вот фрагмент записей Корнея Чуковского, скрупулезного летописца эпохи.

18 мая 1923 года: «Был у жены