«Эта музыка слишком прекрасна». Тексты о кино и не только - Наталья Владимировна Самутина

НС настаивает на том, что эмоциональная захваченность процессом восприятия вовсе не обязательно исключает возможность критической или ироничной дистанции, и обращается за поддержкой к исследованиям Майкла Сэлера, показавшего, как внутри популярной культуры складываются рецептивные практики «ироничного воображения». Эти практики, по мысли Сэлера, «развивали ту модерную форму зачарованности, которая ставила своей целью развлекать, но не уводить от истины»[603]. Основные принципы ироничного воображения — «удовольствие без заблуждения» (delight without delusion) и «как если бы» (as if) — НС поясняет следующим образом:

Притворимся, что мы верим в драконов и магию, в Шерлока Холмса и Ктулху, насладимся сполна пребыванием в разнообразных воображаемых мирах. Но не забудем о рациональных правилах устройства этих миров, как и о возможности рассуждать с их помощью о реальном мире, осмыслять его разнообразие, дискутировать о различных возможных стратегиях его понимания[604].

Думаю, что НС говорит здесь о чем-то особенно для себя значимом, определяющем ее исследовательскую позицию в последние годы: в поздних статьях она с почти подвижническим упорством, едва ли не отодвигая на задний план все прочие задачи, оспаривает снисходительное, элитистски-высокомерное отношение к объектам своих исследований. Весь свой теоретический талант, как и немалый дар убеждения, она обращает на службу этой полемике, доказывая предельно простой, однако ценностно нагруженный для нее тезис: она изучает не практики эскапизма, не пустое развлечение, то есть отвлечение от реальности, но саму реальность, саму ткань современности, сотканную из тех потребностей и тех проблем, которые не могут быть проявлены иначе, в других, менее маргинальных, более нормативных, более престижных культурных зонах.

Фанфикшн как средство коммуникации <…> обладает таким же эффектом, как ряд других медийных конструкций нашей (пост)современности: он выглядит легко, а действует серьезно, обещает мало, а дает много, притворяется необязательным развлечением, но способен изменять жизнь[605];

Манга, которую зачастую, от незнания, пытаются представить чтением «эскапистским», регрессивным, не адекватным современным потребностям и т. д., представляет собой совершенно обратное. Это чтение, ориентированное на познание мира в его сложности, осмысление его противоречий и проблем, в том числе не имеющих решения, и еще более действенное в глазах молодого читателя благодаря тому обстоятельству, что за это чтение в нынешнем контексте ему приходится бороться[606].

Избирая роль кропотливого антрополога этих непризнанных, не принятых всерьез практик, изучая и описывая их с неиссякающим неспешным вниманием (в полном соответствии с принципами «длительного наблюдения» и «насыщенного описания», сформулированными Клиффордом Гирцем[607]), НС, как представляется, реализует те ценности и те способы зрения, о приверженности которым пишет. Если «мы в значительной степени таковы, как мы смотрим», то достаточно описать оптику и ракурс взгляда, чтобы определить и ценностную позицию, и идентичность. Исследовательский взгляд НС — взгляд включенного наблюдателя: слегка отстраненный и остраняющий, умеющий обнаруживать и смаковать странное, и в то же время как будто постоянно преодолевающий свою дистанцированность, постоянно рискующий эмоционально вовлекаться. Собственно, это поиск способов смотреть так, чтобы, увлеченно погружаясь в пространство своего интереса, различать в нем других и не утрачивать при этом себя. В конечном счете тот тип академической активности, которому НС следовала, можно определить сэлеровской формулой «удовольствие без заблуждения» — это взгляд радостный и благожелательно открытый новому, и вместе с тем твердый в своем стремлении к ясности. Тексты НС разворачивались как некая настройка, фокусировка зрения, сопротивляясь любой невнятности, любой затемненности и мысли, и чувства, — всему, что, говоря словами Сэлера в переводе самой НС, «уводило от истины», а значит, от жизни.

Переживая свой интерес к жизни как исследовательский интерес к современности, НС понимала под последней (возможно, вслед за своим учителем Борисом Дубиным) особую этическую систему: это этика включенности и присутствия, участия и соучастия. Этика внутреннего усилия двигаться навстречу реальности, то есть тому, что нельзя контролировать. Но можно — как полагала и как убеждала нас Наташа — изучать.

  Трудно не думать о том, что цена существования внутри такой современности — опыт утраты, о котором НС не раз писала. Перечитывая ее первые статьи о дискурсе «прекрасной Европы», нельзя не заметить, что он оказался не менее эфемерным, чем граффити на стенах европейских городов. Сегодня, когда тема утраты становится все современнее, а идея современности вызывает всё большие сомнения, даже с приставкой «пост−», — что остается нам, остающимся? Например, тексты. Самый, наверное, щемящий текст НС — о «пружинках Гамбурга», спиральках, которые любил изображать уличный художник Оз, «культовая» фигура в сообществах ценителей городского искусства[608]. Более поздний англоязычный вариант этого текста завершается «Эпилогом, написанным самой жизнью»: Оз попал под поезд, создавая очередное граффити, и его смерть «при всей трагичности и преждевременности только подчеркнула и сделала более проявленным существование городского сообщества тех, кто видит Гамбург иначе»[609]. В самом деле, остаются не только тексты — взгляд остается тоже. Остается свобода видеть. Свобода видеть иначе.

август — сентябрь 2021 г.

Ян Левченко. Переливчатая интонация

С Наташей мы познакомились летом 2002 г., когда каким-то не до конца понятным образом очутились в автобусе, следовавшем от еще совсем не разгромленного и униженного, а либерального и обоснованно заносчивого РГГУ в Переделкино на летнюю школу. «Мы» — это я и моя будущая на тот момент жена Ольга Рогинская. А школу собрала Галина Андреевна Белая, которая на историко-филологическом факультете РГГУ была «большой мамой» всем, кто занимался XX веком и за глаза называл ее «дочь писателя». Наташа тоже специализировалась на XX веке, но только на кино. На этой почве мы и задружились.

Кажется, представились мы друг другу еще перед посадкой в автобус. Долго ждали профессора Юрия Троицкого, которого я видел впервые на другой летней школе, которой было суждено изменить мою жизнь. Именно там я, уроженец Эстонии, впервые осознал, что хочу остаться в России по-настоящему, а не потому, что так «само получилось». Летом 2000 г. в пансионате на берегу Бердского залива (так называемого Обского моря) при поддержке фонда Сороса и усилиями Сибирского отделения РАН и Новосибирского университета уже не первый раз проходила школа с характерным для тогдашней гуманитарной теории названием «Коммуникативные стратегии культуры». Кстати, Наташа тоже ездила туда годом раньше — все были тесно связаны, образовывали «сеть академических контактов». Троицкий тоже был из тех мест и относился к «сибирской мафии», как иногда называли костяк активной в 1990–2000-е гг. кафедры исторической и теоретической поэтики РГГУ.

Взойдя в автобус, Троицкий был встречен аплодисментами. Мне показалось,