«Эта музыка слишком прекрасна». Тексты о кино и не только - Наталья Владимировна Самутина

что Наташа хлопала громче всех, хотя мы, видимо, просто сидели к ней ближе всех, и кричала: «Юрий Львович! Ю-рий Льво-вич!» Я с раздражением подумал: вот к чему это, не иначе как хочет себя показать! Со временем я понял, что ошибался. Наташа по разным поводам испытывала неподдельный восторг. Мне это трудно понять и сейчас, но одно я знаю наверняка. Восторженное отношение к самым разным предметам — от фильмов Каурисмяки и каких-нибудь неубиваемых ниндзя до университетов и журналов, куда постоянно в охотку писалось, — было органично присуще Наташе.

Еще одна особенность тоже почти сразу дала о себе знать. Наташа называла своими близкими друзьями всех, кого назначала таковыми. Рассказывая об одной известной философской тусовке, в которую входили переводчики модных книг и авторы передовых концепций, Наташа говорила: «Мой близкий друг X уже писал об этом…» или «Я встретила на улице Y, она моя хорошая подруга, и мы проболтали целый час». У людей закомплексованных и снедаемых завистью это вызывало ярость, что я хорошо знал по себе. Но поскольку Наташа делала это естественно и трогательно, ярость довольно быстро поутихла и сменилась принятием причуды. Надо признать, очень человеческой.

Не всегда запоминая, что именно говорит Наташа, я часто ловил себя на том, что слушаю ее переливчатые интонации. Сначала я ошибочно распознал в этой речи признаки демонстративной кротости в духе позднесоветских хиппи. Вскоре стало понятно, что эта речевая маска (в смысле Бахтина) была частью самой Наташи, проявлением ее индивидуальности. И потенциальное раздражение, которое она могла вызывать и вызывала, была платой за последовательность поведения. Я не помню, чтобы Наташа подстраивалась или мимикрировала под собеседника.

Это, вероятно, и отличает человека цельного от человека расколотого. Первый (здесь, впрочем, первая) равен себе независимо от переживаемых изменений и всегда продвигает свою повестку, распространяет взгляд, который считает правильным. Второй пытается встать на точку зрения другого и признает, что она возможна. Это не идеал толерантности; у многих это просто бесхарактерность. Или же увлечение схоластикой: можно так доказать Бытие Божие, а можно так…

Кажется, Ноам Хомский еще до того, как прочно поехал налево и далеко, делил науку на два направления — God’s Truth и Hocus Pocus. Будучи ярким представителем первого направления, Наташа горячо не соглашалась, всегда возражала, чтобы «привести в порядок» то, что казалось ей нарушенным. При этом интонации были всегда очень примирительные, если не ласковые. Как я уже написал, переливчатые.

Этим голосом, напоминающим весенний ручей, Наташа артикулировала зачастую предельно жесткие вещи. Она всерьез подходила к теме, что делало ее реплики к докладам очень нероссийскими, то есть принципиальными и содержательными. Это напоминало группу T. Rex, в песнях которой Марк Болан подчеркнуто сладким и вкрадчивым голосом говорил о безжалостных вещах, а гламурный блеск одежды и сценографии контрастировал с разоблачаемой грязью жизни. Мягко стелящий голос, который грозит вас уничтожить, — он запоминался!

На летнюю школу в Переделкино в том году приехали с творческими вечерами Евгений Пастернак и Фазиль Искандер, читали лекции Георгий Кнабе и — в качестве, если не ошибаюсь, почти случайной предыстории— Сергей Аверинцев. Бывшая на той школе саратовская подруга Лена Трубецкова напомнила мне под постом памяти Наташи, который я написал вскоре после ее похорон в марте 2021 г., что Аверинцев собирался уезжать с какого-то предыдущего семинара, но по просьбе Белой задержался на несколько часов. Я помню, разумеется, расхожий, едва ли не открыточный облик Аверинцева, но в Переделкино его почему-то не помню. Как обычно, все пропустил.

Зато хорошо помню ночные вечеринки в номерах. Наташа с радостью участвовала в них. Мы танцевали под саундтрек фильма Pulp Fiction, за окном занимался рассвет, за стеной стучали изнуренные соседи. Боюсь, эти впечатления косвенно указывают на причины, по которым мне не запомнился Аверинцев. Но зычный голос Наташи, сообщавший, что переходящее звание Джона Траволты и Умы Турман сегодня получает такая-то пара, запомнился мне лучше всего на этих вечеринках. Кто-то спал, кто-то пытался целоваться, но функция тамады удавалась Наташе до самого утра. А потом она еще заставляла вместе с ней убираться. То есть нет, не так: ей просто нельзя было не помочь.

В Переделкино не было горячей воды, поэтому мы ходили мыться группами в нашу с Олей квартиру в Солнцево. Точнее, Оля снимала квартиру на улице Авиаторов напротив вертолетного поля (образ Ми-8 в окне был естественен, как троллейбус на Садовом кольце), а я туда заявился с несколькими коробками вещей за три месяца до школы в Переделкино. В квартире была ванная, а летняя профилактика, на наше счастье, уже прошла. Так что все «наслаждались», как позднее научились говорить официанты, пытаясь перевести «инджой». Наташа была в этой компании пару раз в течение школы. Разумеется, мы пили пиво (ведь баня же!), сидели на балконе, кто-то курил, играла музыка. Все были в простынях, что придавало сцене налет эротизма. А может, просто были молодые и все хотели друг друга.

В следующий раз Наташа пришла к нам в гости на масленицу следующего, 2003 года. Мы очень хотели повторить атмосферу, и это почти получилось. Историк театра Валера Золотухин, с которым мы подружились там же на школе, притащил несколько видов варенья, а Наташа — и это помнится точно — принесла тосканские паштеты из курицы, грибов и птичьей печени. Обычно из них делают кростини, объяснила нам Наташа, но мы будем их, так и быть, мазать на блины. И мы делали это! Водку пили мы с Золотухиным, то есть по гендеру. Женская часть — белое вино, которое в наши дни предпочитают все без разбору.

Весь этот мусор повседневности, который сейчас вспоминается как нечто крайне трогательное, хотя и незначимое, Наташу интересовал никак не меньше научных проектов. Но той весной у нее был на подходе препринт в серии «Гуманитарные исследования» ГУ-ВШЭ. Туда ее уже пригласил вести вместе с ним занятия Борис Владимирович Дубин, который читал курс в ИЕК РГГУ. Наташа была выпускницей этой программы, выбрав культурологию после Полиграфического института. О Дубине она отзывалась со знакомым восторгом, а о паштетах — вскользь.

На масленичном вечере было много разговоров о «Вышке»: теперь это место было, безусловно, лучшим на земле, а РГГУ меркнул, отъезжал и таял. Я жаждал работать в РГГУ и о какой-то «Вышке» слушал с недовольством. Но Наташа, у которой везде шел фарт (до кучи она еще и возглавила серию «Кинотексты» в издательстве «Новое литературное обозрение»), счастливо смеялась и приглашала написать статью в страшно увлекавший ее сборник по фантастическому кино. «Как ты можешь не любить Кубрика? — удивлялась она. — Ты просто его не понял, пересмотри!» Кубрика я пересмотрел, но статью не написал,