«Эта музыка слишком прекрасна». Тексты о кино и не только - Наталья Владимировна Самутина

Она рассматривает этот тип кино — в отличие от «верхнего» — как «нижний регистр», более демократичный, не слишком интеллектуальный, ориентированный на рядового зрителя и средний класс. Автор статьи относит сюда и некоторые фильмы быстро коммерциализировавшейся датской «Догмы-95», и образцы молодого, активно развивающегося исландского кино, и так называемое heritage cinema — европейский костюмный кинематограф, в котором действие целиком или преимущественно разыгрывается в прошлом и где преобладает ностальгический дискурс.

Не нашел в текстах Натальи отсылок к фильмам Аки Каурисмяки, который нас «познакомил». Хотя он имеет прямое отношение к разговору о мутациях европейского кино рубежа веков. Теперь жалею, что мы недостаточно общались в период работы над книгой. Уверен, что у Натальи были небанальные мысли по поводу нашего героя тоже. Но она их не высказывала — вероятнее всего, из скромности.

Наталия Арлаускайте. К свободе и общности

Наша дружба случилась не вполне. Не только из-за преждевременной и такой недолжной, неправильной Наташиной смерти — казалось, ее витальность, хоть и с трудом, но могла оказаться победительной и в этот раз. Дружба, пожалуй, так и существовала в разного рода виртуальностях и потенциальностях. Мы приметили друг друга в «Живом журнале», вернее, я постучалась. A тогда обнаружилась и более ранняя мимолетность — в начале двухтысячных я встречала в Вильнюсе теперь ухнувший в пропасть войны поезд из Москвы, перевозивший соросовский люд: Наташа ехала на одну летнюю школу, а с ней в купе очутилась подруга, приобретенная на другой. Быстрый объединительный хохот. Потом были сложные конференционные перемещения, кто в Петербург, кто в Вильнюс, передача приветов-предметов, задуманный и доковылявший до редактуры, но так и не вышедший сборник о культовом кино. У меня для него был текст о Мэй Уэст, его русский вариант вышел уже в «Киноведческих записках»: болезнь подобралась, Наташиного внимания на все не хватало, а этого «всего» все прибывало — к разнообразному кино добавилась урбанистика, прежде всего в виде аттракционов Царицыно и граффити, а там и манга подтянулась. Мы продолжали пунктирно иметь друг друга в виду, переместившись из застывшего ЖЖ в FB[623], а мое восхищение Наташиной стойкостью, жаждой работы и точностью этой работы, остроумием и медицинско-институциональной трезвостью остается неизменным.

Наверное, в феврале 2022 г., уже год без Наташи, то, что можно было нащупать в качестве «нашего поколения», академического в том числе, перестало существовать. Как те уже век как провербиальные люди с прыгающей походкой. Как кажется, особенностью этого поколения, образовавшегося на политическом сломе конца восьмидесятых — начала девяностых, было то, что у него видимо общее, грузное начало, а к нашим пятидесяти возникла перспектива эксцентричности. Это можно наблюдать по тому, как изменились наши библиотеки. Еще в 1998–2003 гг. (разумеется, приблизительно), когда поколение заканчивало диссертации и обзаводилось степенями, переместившись из одного гуманитарно-социального дома в другой, почти по всему пространству действия Института открытого общества[624], по которому перемещались пока молодые ученые и где тогда еще местами читали по-русски, можно было по-прежнему сверять нужные сноски. И это доставляло удовольствие, хотя единообразие чтения и горы пиратски скопированных книг, ставших доступными во время первых стажировок или по иным причудливым каналам, свидетельствовало лишь о перенятии канона и формах престижа на рынке «наших университетов». Если не ошибаюсь, именно Наташей было подмечено, что это условное поколение можно очертить по тем, для кого «Память Тиресия» Михаила Ямпольского была важным интеллектуальным событием. У меня она изрядно потертая. Потом состав библиотек, хоть и медленно, но в конце концов сильно изменился, в том числе по языкам, появились неслыханные в университетской юности специализации и профессии, географически разнородные и едва пересекающиеся человеческие и институциональные связи. Сноску сверишь не всегда, но непредвиденного прибыло.

Напрямую цитировать Наташу мне довелось как раз по связанному с существованием-распадением канона поводу. Десять лет назад я написала литовскую книжку про странные экранизации русской классики — чем страннее, тем лучше (Savi ir svetimi olimpai: ekranizacijos tarp pasakojimo teorijos ir kultūros kritikos. Vilnius: Vilniaus universiteto leidykla, 2014). Странность определялась местом в структуре киноиндустрии, интересовала разного рода культурная дистанция и периферийность — жанра, автора, рода кино. «Русский жанр» и «Дубровский» в «Орле» Кларенса Брауна (1925), Гоголь, псевдо-Чехов и Толстой в итальянских ужасах giallo Марио Бавы или перепевы «Станционного смотрителя» в фильмах Теуво Тулио, вплоть до первого финского soft porno «Сенсуэла» (1973). То есть меня интересовали эффекты классичности в экранизациях, созданных в культурных средах, где классический статус автора или текста оказывался неочевидным, оспоренным, перенапряженным, обманным, подчиненным по отношению к режиссеру, звезде или жанровой номенклатуре кино. Для меня оказалась очень ценной Наташина статья «„Cult Camp Classics“: специфика нормативности и стратегии зрительского восприятия в кинематографе», в которой ее занимала специфика классичности («кинематографической нормативности») в кино по сравнению с литературой.

Тогда важной, а сейчас особенно острой, жалящей — но и в некотором смысле, пусть слабо, но все же обнадеживающей — мне кажется мысль о том, что классикализация и превращение фильма в культовый служат важными культурными механизмами зрительской активности, в том числе групповой, переписывающими пространство кино, картографирующими его заново, а одновременно очерчивающими искомый образ самой группы. Как и синефилия в работе Томаса Эльзассера, говорится в статье, этот способ выстраивания или обрыва дистанции (придание культового или классического статуса) исходит из недовольства современностью и в этом недовольстве выстраивает разной масштабности локальные иерархии. Катастрофическая современность в месте, где Наташи, человека и автора, столь внимательного к формам свободы и общности, больше нет, очевидно, потребует более мощных механизмов, чем культовая эксцентричность, однако работа с каноном и с идеей классики в их переопределяющем, пересобирающем сообщества смысле неизбежна и — при нам еще не ведомой настойчивости — может оказаться полезной. Но до этого еще далеко.

Вильнюс, июль 2023

Борис Степанов. «Когда я вернусь…»: киноисследования Натальи Самутиной

Этот текст выбивается из жанра мемуарных заметок, в нем мало персональной интонации, а изложение исторических фактов и наблюдений по поводу текстов Натальи Самутиной делают его несколько тяжеловесным и приближают к жанру биографического очерка. Он посвящен тому этапу ее жизни, который был отдан изучению кино и который, возможно, оказался несколько в тени следующего — более драматичного и вместе с тем более публичного. Однако важно и то, что это, совсем недавнее по историческим меркам, прошлое сегодня, в ситуации исторической неудачи, для многих из нас выступает зоной утраченного смысла. Жизненная и научная траектория Натальи, замечательная сама по себе, одновременно и хороший повод испытать это время — не