«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

Г. И. Пессати1765. На заседании Ученого совета от 8 февраля девятым пунктом реорганизации ГИИИ значилось «изъятие всей индивидуально-экспериментальной работы, не связанной непосредственно с заданиями научно-исследовательского аппарата Главискусства»1766. Наконец, 27 марта 1929 года открыто был поставлен вопрос о ликвидации экспериментальной лаборатории Малевича, то есть увольнении из ГИИИ самого художника и всех ненавистных С. К. Исакову и дирекции бывших сотрудников ГИНХУКа.

История этой второй попытки разгона лаборатории Малевича не нашла отражения в сохранившейся части фонда ГИИИ. Но она реконструируется по упомянутой нами переписке К. С. Малевича, хранящейся в фонде Главискусства1767. Напомним историю вкратце.

6 апреля 1929 года Малевич получил письмо из ГИИИ, в котором замдиректора Я. А. Назаренко уведомлял его о постановлении Правления Института от 27 марта 1929 года1768, по которому

экспериментальная лаборатория по изучению изоискусства будет функционировать лишь до 1 октября 1929 года, как временная организация, не входящая в штат ГИИИ1769.

Спустя две недели после оповещения о фактической ликвидации лаборатории и увольнении из штата ГИИИ ее сотрудников Малевич пишет обширную «докладную записку» заведующему Главискусством А. И. Свидерскому, где, не без конъюнктурных подмен и акцентировок, излагает свою «с малых лет» трудовую биографию. Художник подробно останавливается на заслугах перед революционным искусством в первые годы после Октября и, предупреждая упреки «в чистом изобразительстве», всячески подчеркивает производственный характер своих супрематических разработок, как в настоящее время, так и в период работы в ГИНХУКе (NB!). Конфликт с Институтом истории искусств Малевич рисует как конфликт между новой революционной прикладной наукой и «бывшими» академическими учеными, занимающимися изучением мертвой истории искусства, или, по его образному выражению, «изучением закромов в новгородских церквах, которые погибли в пламени нашествия Батыя»1770.

В эти годы художественная политика СССР уже полностью строилась на демагогическом постулате о служении искусства и науки пролетарским массам и производственным нуждам советского государства. Противопоставление такой науки историческому изучению прошлого («собиранию мертвой археологической пыли») было на редкость актуальным. Автобиографическая записка Малевича попала в цель. Исполняющий обязанности заведующего отделом изобразительного искусства при Главискусстве Г. И. Хвойник на ее основе 27 мая составляет справку для А. И. Свидерского, где, подчеркивая «тесную связь» работы Малевича с Революцией «на административно-художественных и общественно-художественных постах», пишет о его достижениях в области художественной промышленности, о его известности на Западе и указывает на «недопустимость» его изгнания из института («выбрасывания за борт» среди «заплесневевших обломков»)1771.

18 июня 1929 года Свидерский посылает запрос в Правление ГИИИ, требуя «в срочном порядке» материалы, «относящиеся <…> к реформе Комитета по изучению современного искусства, к исключению из состава его работников – Малевича, Суетина, Ермолаевой и Эндер»1772. При первом оклике начальства новая администрация института идет на попятную. В ответном письме от 18 июля 1929 года она пытается объяснить разгон экспериментальной лаборатории Малевича якобы желанием перевести ее сотрудников в задуманные при Академии художеств мастерские. И далее «временно исполняющий обязанности замдиректора ГИИИ», С. К. Исаков пишет, что поскольку мастерские «не были осуществлены»,

Правление ГИИИ признало необходимым сохранить <…> существующую ныне экспериментальную лабораторию изоискусства, в которой художник К. С. Малевич как заведующий этой лабораторией вместе с его ближайшими сотрудниками могли бы продолжить работу в соответствии с выработанным Институтом производственным планом ИЗО1773.

Как мы видели, подоплека ликвидации экспериментальной лаборатории в 1929 году была в равной мере отличной от официальной версии Исакова (якобы неготовность мастерских при АХ) и версии Малевича. Последний в данном случае выдает анахронизм за реальность, удачно проигрывая ситуацию двухлетней давности, когда оппозиция «академизм – авангардизм» лежала в основе конфликта между ним и ГИИИ. Существенно, что советские инстанции, снова, как и в 1927 году, поддержали Малевича, что еще раз корректирует бытующее мнение об антагонистических отношениях власти и авангарда с середины 1920‑х годов.

На фоне разрушения всех прежних структур, работы и устоев ГИИИ, которое к середине 1929 года набирает темп, восстановление лаборатории Малевича выглядит нонсенсом. Совершенно невероятным предстает и «громадье планов» экспериментальных мастерских, нашедшее отражение в производственном плане на 1929/1930 академический год (см. Приложение 2). Возможно, в момент восстановления бывшие сотрудники ГИНХУКа поверили, что они смогут развернуть работу, находясь под защитой вышестоящего ведомства. В какой-то мере и Правление ГИИИ подавало надежды на поддержку их исследований. Во всяком случае, на заседании от 9 октября 1929 года Н. М. Суетину и В. М. Ермолаевой были повышены ставки1774, а на заседании от 6 ноября 1929 года был утвержден к изданию сборник статей «Кубизм», в который, кроме программной статьи С. К. Исакова, должны были войти исследования К. С. Малевича, В. М. Ермолаевой и Н. Н. Пунина1775. Судя по последнему производственному плану, Малевич уже открыто продолжает разработку «теории о прибавочном элементе в живописи». Однако нельзя не заметить, что в разделе планов экспериментальных лабораторий находит отражение ряд директивных требований, которые, видимо, в 1929 году уже невозможно было игнорировать (связать исследования с производством и потребителем, заниматься исключительно современным пролетарским искусством и его истоками и т. д.). В плане работы своей лаборатории М. В. Эндер физико-физиологический подход «в изучении цветоформенного образа» предполагала «увязать с социологией, как метод<ом> в подходе к марксистскому искусствоведению», а Малевич в основном должен был заниматься выполнением вполне прикладных производственных заданий, причем в странном соавторстве с Пессати. Его лаборатория, работая по заданию производства, по сути дела становится тем, чем был Комитет Никольского. «Беспредметное изобретательство», поощряемое П. И. Новицким и чиновниками Главнауки в 1927 году, и формально-экспериментальное изучение проблем изоискусства теперь начинает жестоко искореняться.

Но ни грандиозным планам бывших сотрудников ГИНХУКа, ни сборнику не суждено было осуществиться. Можно предположить, что к концу 1929 года Малевич осознает невозможность дальнейшей работы в сохраненной за ним лаборатории и предпринимает известную попытку перенести центр исследований в Киев. В документах ГИИИ сохранилось несколько записей об этом эпизоде в биографии художника, уточняющих дату его поездки.

На заседании Правления от 23 октября 1929 года было заслушано ходатайство Киевского художественного института от 14 октября 1929 года с просьбой дать «разрешение заведующему экспериментальной лабораторией изоискусства К. С. Малевичу выезжать в Киев для научно-исследовательской и учебной работы ежемесячно на полторы-две недели». Дирекция ГИИИ откликнулась на этот запрос в своем духе мелочного недоброжелательства: «Постановлено: разрешить с удержанием оклада за время отлучек»1776. На следующий день, 24 октября 1929 года, ректор Киевского художественного института И. И. Врона пишет личное письмо Ф. И. Шмиту с «убедительной просьбой» не снижать установленного оклада Малевичу, поскольку возможность приехать в Киев зависит от его материальных возможностей. Здесь же указано, что «начало лекций профессора Малевича фиксируются 1 ноября с. г.»1777. Шмит отреагировал на эту просьбу формально. Письмо И. И. Вроны было передано в Правление, где только 6 ноября было решено препроводить его в Совет по делам искусства и литературы Главискусства1778, в ведении которого с конца 1929 года находился Институт. Началась чиновничья волокита. Письмо было отослано в Главискусство только 19 ноября. Прежних чиновников, поддержавших Малевича, в этой организации уже не было, а зампред Совета искусства «тов. Беспалов» предоставил вопрос об оплате Малевичу на усмотрение дирекции ГИИИ1779. Соответственно, Правление оставило в силе свое первоначальное решение1780. В конце концов, 9 декабря Малевич подает заявление на Правление ГИИИ о командировке в Киевский художественный институт и, вероятно, сразу уезжает в Киев1781.

Последние документы о пребывании Малевича в ГИИИ связаны с неизвестным эпизодом его биографии, а именно с неудавшейся попыткой уехать за границу. В начале января 1930 года он подает заявление «о предоставлении ему научной командировки в Германию». По инструкции запрос в Главискусство о заграничной командировке должен был сначала найти поддержку у нижестоящих инстанций: у ИЗО, а потом в Правлении ГИИИ. Поддержка обоих этих инстанций была мало вероятной. И действительно, заявление Малевича было отклонено и на ИЗО, и на заседании Правления от 13 января 1930 года