«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

фамилией в штатных ведомостях1701. Впрочем, косвенным свидетельством его работы до отъезда служат подписанные им «Акты о приемке имущества ГИНХУКа», датированные 19 и 25 февраля 1927 года. Заметим, что утверждены эти акты были только 7 апреля 1927 года на заседании Правления ГИИИ1702, что собственно и можно считать сроком формального слияния двух институтов. Правление ГИИИ явно не спешило оформить включение ГИНХУКа в свою структуру. На выработку форм слияния и передачу имущества, считая с первого заседания Правления (с 3 декабря), ушло 5 месяцев.

Серьезные трудности возникли с эксплуатацией помещений дома Мятлева. Городские службы не желали отдавать дом Институту (точнее, Главнауке) бесплатно1703. Дирекция ГИИИ обращается в юрисконсульство уполномоченного Наркомпроса по этому вопросу1704. Из письма Откомхоза от 13 апреля выясняется, что дом этот невозможно выделить из числа домов, арендуемых ЖАКТом1705. Только 13 мая был поставлен вопрос о заключении договора с ЖАКТом на аренду дома № 9/2 по Исаакиевской площади1706, а 27 мая условия аренды обсуждались на заседании Правления1707. Воспользовавшись отсутствием директора1708 и неразберихой с помещениями, замдиректора по хозяйству Я. А. Назаренко решает исподволь избавиться от неугодных сотрудников, продолжавших работу в этом доме.

Обнаруженные в архиве ГИИИ и фонде Ф. И. Шмита документы, связанные с первой попыткой увольнения К. С. Малевича из ГИИИ, представляют интерес не только для биографии художника. Эта история, в которой государственные инстанции встают на защиту экспериментальной лаборатории Малевича от коллег-искусствоведов, опровергает бытующее в исследовательской литературе мнение, что после 1925 года «никакой, даже ограниченной и условной необходимости в поддержке авангардистов у государства уже не осталось»1709. Между тем, судя по публикуемой ниже переписке, взаимоотношения авангардистов и советского государства были не столь однозначными. Во всяком случае, Малевич пользовался поддержкой крупных государственных чиновников на протяжении всех 1920‑х годов.

События разворачиваются следующим образом. На заседании Правления 3 июня 1927 года Назаренко предлагает перевести Экспериментальную лабораторию Малевича из дома Мятлева в помещение бывшего читального зала Зубовского особняка1710. На этом же заседании обсуждаются новые условия договора с ЖАКТом1711. Из протокола расширенного заседания Президиума ВГКИ от 7 июня выясняется, какие это были «новые условия»: «Правление ГИИИ решило отказаться от аренды верхнего этажа» Мятлевского дома, где находилась лаборатория Малевича, «как не сгодящегося ни для надобности Института, ни для надобности Высших Госкурсов»1712. ЖАКТ, приступив к рассмотрению этих новых условий договора, посылает в ГИИИ запрос «от 5 июля 1927 г. за № 57 о квартире Малевича», находящейся в этом же флигеле дома 2/9 по улице Связи. В ответ 8 июля 1927 года Правление оповестило ЖАКТ, что «решительно отказывается от аренды помещения, занимаемого квартирой К. С. Малевича, как помещения не нужного ГИИИ»1713.

На следующем заседании (от 15 июля) Правление утвердило «проект нового договора на аренду Мятлевского дома»1714, куда помещения, занимаемые бывшим директором ГИНХУКа, включены не были. Об этом было послано извещение К. С. Малевичу, на которое он откликнулся следующим письмом, написанным из Москвы и датированным 23 июля 1927 года1715:

«В Правление ГИИИ.

Получив Ваше отношение от 16 июля 1927 года за № 2314, сообщаю, что, находясь в настоящее время в отпуску, я не могу немедленно войти в переговоры с ЖАКТом, но после окончания отпуска и моего возвращения в Ленинград, я войду в переговоры.

При этом сообщаю Правлению, что данные отношением ГИИИ за № 2282 от 8 июля сего года ЖАКТу сведения о том, что занимаемая мною квартира не находилась в ведении Главнауки, не соответствуют действительности. После назначения меня Главнаукою Завед<ующим> Музеем Худож<ественной> Культуры, мне была предоставлена бесплатная квартира в размере двух комнат, которую я и занимал с ноября месяца 1923 года. Когда же финконтроль потребовал документы на право пользования этой квартирой, то 13 декабря 1926 года за № 17450 было выдано отношение Главнаукой, подтверждающее это право, и копия которого должна быть в делах Института Худож<ественной> Культуры.

К. Малевич1716

Малевич явно не желал сдаваться. Вероятно, сразу после этого официального заявления он из своей подмосковной дачи в Немчиновке пишет Ф. И. Шмиту следующее письмо, которое уже безо всяких протокольных умолчаний рисует его отношение с дирекцией ГИИИ:

Многоуважаемый Федор Иванович,

Я вернулся из‑за границы, посмотрел на все то, что я делал, я увидел, что все же моя работа находит себе полную поддержку и заграницей.

Но пришел в ужас от того отношения, которое увидел ко мне и моей работе и той медленной и постепенной ликвидации Вашей моей работы1717.

Моя работа вам кажется лишней и не выдерживающей никакой критики, точно так же, когда я выставил свои живописные работы в Москве, Анатолий Васильевич Лунач<арский> не находил их важными и кот<орые>, выставив в Берлине, он увидел в них все то, что заставило его назвать меня даже крупным художником1718. Ваше отрицательное отношение к моим работам другого порядка, как то в развитии формы в архитектуре, но к которой тоже у нас скептически относятся, на западе имеет определенный успех.

Я ничуть не возмущаюсь Вашему и Назаренковскому отношению ко мне, ибо не мало было таких отношений к людям, начинателям той или другой работы, возьмем науку по м<икро>биологии или технике и искусства Импресс<ионизма>, Барбизонцев и т. д. С Вашей точки зрения странно, что вдруг художник занялся каким-то исследован<ием,> свойственным только особой структ<уре> людей.

Но на самом деле каждый художник ведет исслед<овательскую> работу. Я может быть взялся за очень многое и Вам кажется, что будучи неучем ничего не может выйти, я же думаю наоборот, что доведя до конца свою работу, я кое-что сделаю.

В настоящее время я лишен помещения. Ничего не знаю, что Вы думаете делать дальше.

Хотел бы знать. И второе, обращаюсь к Вам с предложением восстановить мою работу, как это было договорено с Федор Никол<аевичем>1719 в присутствии Назаренко. Если же Вы на это не согласны, то тоже объявите мне.

Мне необходимо:

Оставить комнату, в которой я работаю над архитект<урными> вопросами, с маленькой, в которой делаю отливки, формовочная и три комнаты, где бы я мог вести работу по исследованию новейшей живописи.

И возвращение моих сотрудников Н. М. Суетина и В. Т. Воробьева1720 – я с ними работал много лет и не логично будет рассоединение людей, работающих над одною проблемой. Никольский имеет много своих людей, которые с ним стоят на одной линии1721, понимают его и т. д.

Полагаю, что Вы будете содействовать мне в развитии моей работы, тем самым принесете не вред, а пользу каждому начинанию.

К. Малевич1722

Может быть, имеет смысл обратить внимание на несколько моментов в этом письме. Во-первых, судя по всему, Малевич еще не приступал к работе, а сразу после возвращения из‑за границы ушел в отпуск. В таком случае первоначальная договоренность об организации его лаборатории в ГИИИ между ним, Ф. Н. Петровым и Ф. И. Шмитом в присутствии Я. А. Назаренко, о которой он напоминает Шмиту, могла произойти только до его отъезда в Германию, скорее всего зимой 1927 года. Как раз в это время Малевич часто бывал в Главнауке по своим делам, связанным с устройством выставки, а дирекция ГИИИ также часто ездила в Главнауку решать финансово-административные вопросы.

Во-вторых, судя по письму, остается в силе прежний раскол между конструктивистами и супрематистами, чем объясняется пассаж в письме Малевича, с требованием вернуть ему его учеников и помощников Н. М. Суетина и В. Т. Воробьева, которые волею Правления ГИИИ оказались включенными в чуждый супрематистам Комитет художественной промышленности виднейшего петербургского конструктивиста