«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

Любовь, как каждое явленье,

Известна в жанрах всех объемов,

Но страсть с формальной точки зренья

Есть конвергенция приемов.

Это Успенские писали. Ну, тут обыгрывается… ну тогда очень в ходу, очень актуальны были тыняновские теории, где между прочим фигурировала теория конвергенции, то есть, собственно, такого вот совпадения. Она применялась к разным явлениям литературного ряда. Могла быть конвергенция между какими-то литературными системами, то есть род совпадения, взаимодействия1606.

[14]

О форме, милое дитя1607,

Оставь пустые пререканья.

В литературе форму чтя,

В бутылках чтим мы содержанье1608.

Это мое, я помню. Комментария не требует.

[15]

Приём был мальчиком веселым.

Такой красивый, статный, ловкий.

Теперь же он гуляет голым,

Прикрыт одной мотивировкой.

Ну, здесь такое обыгрывание ходовой терминологии, кстати, бытовавшей в опоязовском кругу. Прием… теория приемов – любимое детище Шкловского еще раннего ОПОЯЗ’а, и тогда же вот эта теория мотивировки. Ну, по доктрине самого раннего ОПОЯЗ’а, еще очень крайнего, дело примерно обстояло так: произведение литературы было некоторой суммой приемов, а всякие бытовые, социальные, исторические и тому подобные моменты, о которых речь идет в литературном произведении, естественно, всегда, – они являлись как бы мотивировкой введения приема, для его как бы только существования. Потом, конечно, от этих крайних точек зрения отказались1609.

Это я не знаю, кто писал.

[16]

И вот уж кра́дется, как тать,

Сквозь ленинградские туманы

Писатель лекцию читать,

Профессор Т. писать романы1610.

Это я писала. Ну, «профессор Т.» – это, понятно, Тынянов.

Здесь речь идет о характерном для того времени явлении. Для литературной атмосферы 1920‑х годов как раз характерно, что люди были именно литераторами в широком смысле этого слова и что они занимались разными литературными делами, не замыкались в академической науке. Тынянов был и переводчиком, и романистом, работал для кино. Эйхенбаум тоже работал для кино и так далее. И в нашей среде молодежи были тоже разные в этом смысле интересы. Это такое скрещение, так сказать, этих функций литературоведа и писателя.

«Писатель лекцию читать» – здесь, вероятно, имеются в первую очередь в виду Тихонов1611 и Каверин. Ну, Каверин уже тогда вполне профессиональный писатель, довольно много печатавшийся1612. Это ранний его период, но он был вполне профессионален как писатель, в то же время был учеником Эйхенбаума и Тынянова как литературовед, напечатал книжку о «Бароне Брамбеусе»1613, был участником нашего семинара и читал лекции по вопросам критики и литературоведения1614. Тихонов преподавал тогда, как это называлось, я забыла… такое это было учебное заведение лингвистического толка, сейчас не могу вспомнить его названия. Он там читал постоянно лекции1615.

– Ну тут опять будет Державин.

[17]

Наш ЛГУ не Бумом знаменит,

Он Мишей Яковлевым славен,

Где стол был яств, там гроб стоит,

А на гробу сидит Державин1616.

Только сейчас я не для магнитофона это скажу – я не считаю, что удобно это все обнародовать.

– Лидия Яковлевна, это обнародоваться не будет, это наш архив, ваша авторская воля.

– Я думаю, что вы, может, сделаете когда-нибудь какую-нибудь статью. Пожалуйста.

ЛГУ – это понятно, Ленинградский государственный университет1617.

Бум – прозвище Бориса Михайловича1618: Борис Эйхенбаум, как бы первая и последняя <буквы>. И он много фигурировал <под именем Бум> в эти годы.

«Он Мишей Яковлевым славен» – ну это был такой литературовед, тоже, так сказать, из враждебного лагеря1619.

Ну, здесь имеется в виду тот же Николай Севастьянович Державин1620.

«Где стол был яств, там гроб стоит» – это цитата из державинской оды «На смерть князя Мещерского».

«Профессор Т. писать романы», «Наш ЛГУ не Бумом знаменит» – это мои <куплеты>, я вообще очень много писала, тем более свои я лучше и запомнила.

[18]

Увидя всех в чаду занятий,

Бледнея, возопите вы:

Что за комиссия, Создатель,

К нам приезжает из Москвы!

Ну это когда мы кончили Институт (мы уже тогда были, так сказать, под подозрением как формалисты), то из Москвы была прислана комиссия, ну вроде экзаменационной, – для проверки наших знаний в области всяких общественных наук1621.

– Лидия Яковлевна, это какой год?

– Поскольку мы кончали, значит, очевидно, 1926‑й.

Ну, понятно, что здесь обыгран Грибоедов: «Что за комиссия, Создатель»1622. Комиссия в таком каламбурном смысле. Здесь имеется в виду именно эта комиссия.

– А вот это, я, признаться, не помню, в каком году, тоже попозже. Была устроена, – по-моему, в квартире Евгении Марковны Иссерлин1623, – если не ошибаюсь, коллективная елка всей этой молодежью, и был приглашен Борис Михайлович Эйхенбаум. Но в последний момент он сообщил, что не может прийти. Мы считали, что его не пустила жена, Рая Борисовна1624.

[19]

Увы, наш бедный дед Мороз

Задержан бабою Ягой.

Теперь сидит, повеся нос,

И к добрым детям ни ногой.

Это я не знаю, кто писал, – вероятно, Успенский или Хмельницкая. Это был весь этот курс: Успенский, Иссерлин, Хмельницкая, Голицына1625. Это, очевидно, оттуда исходит. Там вообще был целый ряд куплетов, вот этих елочных, но у меня они в памяти не сохранились.

[20]

С учениками не везет,

Недаром Бум нахмурил брови,

А Люся Гинзбург в свой черед

Разочарована в Клюйкове.

Это, по-моему, Успенские написали.

Весной 1926 года я кончила, у нас было четыре курса. А с осени я уже стала там преподавать, именовалась официально ассистентом, читала лекции и вела семинары. Часов было немного, по русской поэзии первой половины XIX века и ХX век. Мой семинар имел успех, у меня были всякие любопытные студенты. И был, между прочим, такой Клюйков – очень маленького роста человек, который был таким моим усердным слушателем. Этот Клюйков жил в совершенно пустой комнате, рассказывали его товарищи, там не было ничего почти, кроме двух портретов – Пушкина и Хлебникова1626.

Ну вот, значит, такие шутки по поводу моего, так сказать, профессорства1627.

Казимир Малевич и сотрудники ГИНХУКа в ГИИИ1628

(По материалам Центрального государственного архива литературы и искусства Санкт-Петербурга)

Известно и вполне объяснимо, что

поздний период творчества Каземира Севериновича Малевича <…> привлекает к себе внимание исследователей в гораздо меньшей степени, чем время зрелого кубофутуризма и супрематизма1629.

С еще большей очевидностью это относится к изучению экспериментальной и исследовательской деятельности позднего Малевича. Только в последние годы были собраны и опубликованы материалы, относящиеся к работе Малевича и группы художников-авангардистов в Музее художественной культуры (МХК)1630. Что же касается его директорства в Государственном институте художественной культуры (ГИНХУКе), то до сих пор мы не имеем полной картины функционирования этого интересного экспериментального института. Сборник материалов о нем так и не вышел в свет1631.

Наиболее разноречивы и скудны сведения о пребывании Малевича и его соратников в Государственном институте истории искусств (ГИИИ). Исследователи