«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

в программах всех отделений значились только «Конституция СССР» и «Исторический материализм» (которые, судя по документам Института, преподавались «ни шатко ни валко»), то теперь были введены «Политэкономия» и марксистская «Социология искусства» (общий курс)1551, а для «словистов» еще и семинарий по социологии на литературном материале, который вел Назаренко. Именно это, вероятно, подразумевает Л. Я. под «идеологическим укреплением», комментируя упоминание Скрипиля и Назаренко в 12‑м куплете.

На климат в Словесном отделении (тогда вошли в употребление аббревиатуры СЛОВО и ЛИТО) повлиял и уход Эйхенбаума осенью 1925 года с поста заведующего этого отделения Курсов; на его место пришел покладистый и бесцветный С. Д. Балухатый. В это же время Эйхенбаум отказался от чтения лекций в Институте и целиком перенес работу в семинарии, в том числе в домашний «исследовательский» семинарий, созданный совместно с Тыняновым в конце 1924 года.

Этот сдвоенный семинарий по русской прозе и поэзии 1820–1830‑х годов, в стилистике того времени именовавшийся Бумтрестом1552, объединил лучших учеников из университета и Института. Из бывших и настоящих университетских слушателей в нем занимались, кроме Бухштаба, В. А. Гофман, С. Т. Гуревнин, К. А. Скипина, Л. А. Покровская, В. А. Каверин. Таким образом, все перечисленные нами семинаристы – студенты первого поколения, с которыми слились «формально ориентированные» молодые научные сотрудники Института и студенты и аспиранты университета, – оказались ближе всех к мэтрам и осознавали себя подлинными их учениками, как они сами себя шутливо именовали – «младоформалистами», или «младоопоязовцами». Не случайно Каверин в воспоминаниях назвал этот семинарий «семинаром отбора»1553. Привилегированность семинаристов Бумтреста отметила в воспоминаниях студентка второго набора Голицына: «Значительную группу» в аудитории мэтров «составляли „пожилые“ <…> куда более серьезные, чем мы, студенты и студентки», которые «меж собой именовали Юрия Николаевича <Тынянова> Юрочкой»1554. Эта разница подчеркивалась еще и тем, что с осени 1926 года часть семинаристов (Гинзбург, Бухштаб, Коварский, Гофман, Каверин и Степанов) стали вести на Курсах занятия.

Определенная деградация Курсов во второй половине 1920‑х годов объяснялась, кроме всего прочего, и снижением среднего образовательного уровня слушателей. Следует иметь в виду, что ВГКИ были тем редким учебным заведением, где никакого отбора по классовому признаку при поступлении не производилось: на Курсы принимались все сдавшие вступительные экзамены. Но если раньше студентами становились молодые люди, успевшие поучиться в гимназиях или получившие серьезное домашнее образование, а подчас и закончившие вузы или параллельно в них обучающиеся (на филологических факультетах университетов, в Консерватории, в Академии художеств и т. п.), то теперь это были выпускники советских трудовых школ-девятилеток. К концу существования Курсов увеличилось также число слушателей, командированных Главпрофобром, часто политически ангажированных. Студенты, поступившие на ВГКИ во второй половине 1920‑х годов, почти не успели вдохнуть институтской вольницы, и даже лучшие из них не противились внедрению «социологии редуктивистского типа»1555. К их числу относились такие исследователи, как И. А. Андроников, Е. И. Журбина, Е. Н. Куприянова, Н. И. Мордовченко, В. Н. Орлов, Л. В. Успенский1556. Последний, хоть и писал куплеты гимна, но формализмом «заражен» был очень поверхностно.

«Братьям Успенским» Гинзбург приписывает куплет 13 и два последних куплета (19 и 20). Приведем здесь также не зафиксированный ею куплет, который младший из братьев цитирует в «Записках старого петербуржца». Автором его мог быть один из студентов позднего поколения (скорее всего, сам мемуарист)1557:

Среди Успенских популярен

Дев лингвистических кумир,

Смиренный грешник – Боря Ларин

Под словарем вкушает мир1558.

Гимн формалистов исполнялся на вечерах в стенах Института или за его пределами, куда приглашались и любимые преподаватели. Об этих студенческих вечеринках с литературными играми, чтением шутливых стихов и пародий вспоминает Голицына, которая завершает посвященный им пассаж яркой зарисовкой:

В каком еще вузе можно было увидеть академика Л. В. Щербу восседающим со скрещенными ногами на диванной подушке, в чалме из полотенца, в плаще из красного стеганого одеяла – в образе калифа из шарады?!1559

В устном рассказе о студенческих годах Хмельницкая также вспоминала веселые застолья, «обязательно с профессурой, которая с нами играла, прыгала через бутылки, участвовала в шарадах и т. д.»; здесь «практиковались всякие пародии из жизни Института» и исполнялся гимн. Одну из вечеринок (18 декабря 1926 года) описывает Виноградов в письме к невесте:

Курсистки на вечере ко мне обнаруживали благоволение. Но я уехал на извозчике со Щербой в четвертом часу, хотя другие – Эйхенбаум, Жирмунский, Тихонов, Каверин и т. п. остались и после ужина. Из стихов и новелл, читанных там, я про себя узнал, что В. В. «Серьезен и редко стал острить» <…> в другой: «В. В. остер и едок, как язва в желудке» и т. п.1560 В гимне формалистов поется: «мы развились из интонаций»1561. И много другого, чего я не упомнил1562.

О веселом студенческом кутеже, с импровизациями и шутками, в фонетическом кабинете, где они с Тыняновым провели всю ночь, покинув официальное и скучное чествование институтского юбилея в актовом зале, оставил запись в дневнике (24 марта 1924 года) Эйхенбаум.

После одного из семинарских застолий в ателье фотографа М. С. Наппельбаума1563 (на Невском проспекте) была сделана историческая фотография, запечатлевшая костяк Бумтреста, тот самый «первый выпуск», вместе с мэтрами и приехавшим в Ленинград Виктором Шкловским1564. Именно члены этой группы составляли то коллективное «мы», группу учеников, описывающих себя (не без доли самоиронии) в публикуемых ниже куплетах гимна, в качестве истинных продолжателей опоязовской традиции.

В основу публикации легла расшифровка магнитофонной записи беседы с Гинзбург, состоявшейся 2 сентября 1988 года. Запись эта представляет собой надиктованный ею (по упомянутой машинописи) текст гимна и комментарий к нему, сделанный по нашей настоятельной просьбе тут же, без предварительной подготовки, что объясняет некоторые неточности и ошибки, связанные с аберрацией памяти. Через два года, готовя для очередных «Тыняновских чтений» свои воспоминания об Институте, Л. Я. включила в них пять из наиболее «формалистских» куплетов гимна (плюс припев), что отмечено в примечаниях к соответствующим четверостишиям.

Вскоре (18 ноября 1988 года) мы записали на пленку воспоминания другой бывшей студентки Института – Тамары Юрьевны Хмельницкой (1906–1997), надиктовавшей, кроме того, пятнадцать записанных ею куплетов гимна и припев. Новых текстов среди них не было, однако интересно, что совпали не только запомнившиеся обеим студенткам куплеты, но (в основном) и их порядок, что, возможно, свидетельствует о частоте их исполнения, причем в определенной последовательности. Хмельницкая прочла куплет 1, припев, куплеты 2–5, куплеты 12–17, 10 и наконец 18–20. В некоторых из них встречаются варианты, которые мы приводим в примечаниях, где также используем сведения из воспоминаний и комментарий Т. Ю., более эмоциональный и откровенный, чем комментарий Л. Я., но и более отрывочный и сумбурный.

***

– Лидия Яковлевна, может, Вы нам прочтете и откомментируете гимн – кто писал, когда?

– Это писали разные люди – некоторых я знаю, кто писал, некоторых не знаю. Тут же сразу комментировать?

[1]

За тех, кто был не раз освистан,

Но не сдался и создал нас, —

Священный тост для формалистов —

Мы пьем за старый ОПОЯЗ1565.

Это написала Татьяна Альфредовна Роболи1566.

Ну дальше идет припев:

[Припев]

Так наливай, брат, наливай!

И все до капли выпивай!

Формальный метод и вино —

Вот все, что в жизни нам дано!1567

Это пелось на мотив и вообще имело своим образцом старую студенческую песню «Коперник целый век трудился…». Припев обыгрывает песню, из которой буквально взят припев, только там было:

Так наливай, брат, наливай,

И все до капли