«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

Иванов обильно цитирует и пересказывает эту запись, а также приводит строчки или дает в сносках отсылки на названия тех стихотворений, которые к каждому периоду «прикрепляет» Балтрушайтис.

Поскольку статья о Балтрушайтисе, кроме публикации в венгеровском издании, нигде не воспроизводилась, позволим себе, чтобы не быть голословными, привести эту вторую главу с примечаниями автора.

Вяч. Иванов

Юргис Балтрушайтис как лирический поэт

<…>

II

Истолковать этот монолог – душевно трудное и ответственное дело. Как подслушать молитвенный шепот и как домыслить подслушанное? Вот почему пишущий эти строки рад, что имеет возможность и полномочие предпослать своей попытке истолкования – самоистолкование поэта, доверенное ему дружбою.

«Земные ступени»… «Горная тропа»… Какой особенный, личный смысл таится в этих символах – заглавиях двух предлежащих нам книг? – Семь последовательных ступеней осознания личностью мира и ее самой различает поэт в своем прошлом внутреннем опыте – и дает этим ступеням неожиданное и многознаменательное наименование «семи забвений». Ибо, когда выйдет человек из замкнутого и самодовлеющего круга привычных впечатлений и представлений, с которым он сжился, как с родным «кровом», и откроется душе его новый мир, – он забудет, внутренне переменившись, прежний свой «кров» и прежний плен, – как забудет, в свою очередь, и эту новую временную обитель, переступив через порог следующей, лежащей на его пути. И пребывание в каждой отдельной сфере, под каждым последовательно обретаемым «кровом», укрывающим дух от огромности сущего, которой он не может вместить, – есть забвение об иных пристанищах, мирах и обителях; и каждый миг воплощенного бытия есть забвение об изначальной и в конце «тропы» заданной, всеобъемлющей, божественной полноте.

Свое первое «забвение» (обнимающее период жизни до 1900 г.) поэт характеризует как простое «стояние в мире – без вопросов и ответов»; он поглощен разглядыванием вещей и эстетическою их расценкою. И когда зашевелились в душе иные запросы, ему хотелось бы усыпить их и еще помедлить в своем бездумье: «noli tangere circulos meos» («Земные Ступени», стр. 51). В самом деле, он вступает в круг «сиротства и отторженности». Пробудившейся личности противостоит мировая данность, подавляющая и ужасающая душу, чуждая ей, иноприродная, иноязычная, неприемлемая для личности. Душа усиливалась преодолеть этот второй плен, – «но не было ни смерти, ни рожденья». И когда ей казалось, что она мирится с миром, это вынужденное Да бытию было, по словам поэта, «благоговением из страха»1).

Уныние «сиротства» сменилось – в круге третьего «забвения» – чувством покорности, «добровольного (!) согласия» на высшую, трансцендентную личности волю. Выход был чисто религиозным; он совершился под знаком: «молись». Но внутренняя гармония, конечно, не была завоевана этой резигнацией. С итальянскими впечатлениями от творений Микель-Анджело, особенно от его «Ночи» (1906 г.), связалось наступление нового, четвертого, периода душевной жизни. Поэт проникается «скорбью человеческой предельности», ощущением «жизни, как бреда». Это, говорит он, была «скорбь спящего у Божьего порога».

Ослепленными очами

Мы глядим, рабы теней,

В мир, сверкающий пред нами,

Расширяя только снами

Жребий малости своей.

(«Земные Ступени», стр. 95)

Рабы одной галеры в блеске дня,

Уходим мы

С отдельной болью, жребий свой кляня,

В отдельность тьмы.

(«Земные Ступени», стр. 189)

В 1908 г. забрезжило поэту то, что он называет «началом мира в человеке», и печаль, уже «просветленная», отметила это установление во внутреннем опыте первой живой связи между я и вселенною2). Если на этой, пятой, ступени поэту открывается, наполняя его светом, таинство имманентного познания, то на следующей, шестой, оно, согласно общему ритму его развития, находит свою трагическую антитезу: «трагически» переживает он единство личности и мира, «капли и моря»3). И только с 1912 г. – со вступлением в круг последнего из доселе изведанных им «забвений» – поэт обретает в углубленном чувстве «слияния с миром» источник внутренней свободы и мужественного пафоса. Перед ним разоблачается «совпадающая беспредельность мира и человека»; он видит «человека не созданным в еще не созданном мире» и – новый элевсинец – в подобии озимого зерна прозревает откровение вселенской жизни и залог вселенской надежды…4)

Не нам развивать эти скупые, быть может, но показательные намеки, в которых еще отчетливее, нежели путь поэта-мыслителя, уже обрисовался он сам как личность5). Пусть они помогут читателям проверить нижеследующие наши наблюдения, направленные уже не на генетическую связь, но на предлежащую нам художественную совокупность его лирических творений.

______________

1) К этой поре относятся в сборнике «Земные ступени» стихотворения: «Ночью», «Прибой», «Taedium vitae», «Детские страхи», «Остров», «Сиротство», «Отчаяние», «Ткач», «Одиночество» и др. Отметим при этом случае, что в аккорд мировой скорби явственно примешиваются у Балтрушайтиса отзвуки боли общественной.

2) См. в «З. С.», «Вечерние песни», особенно III.

3) См. в той же книге стихотворения: «Элегия», «Полночь», «Поклонение Земле», в «Горной Тропе» – «Узник», «Раздумье» (стр. 141), «Пробуждение», «Без крова», «В пути», «Призыв».

4) См. в сборнике «Горная Тропа»: «Ныне и Присно», «Восхождение», «Мощь Малости», «Горная Тропа», «Синева» и др. Окончательное выражение находят настроения этого последнего периода в еще не вышедшей в свет книге стихов «Лилия и Серп».

5) «Dai versi del В. si sente ch’egli è un vero figlio della Lituania, uno di quegli esseri silenziosi, austeri, d’una sincerità sovente tragica per se e per gli altri, difficili a piegarsi nel loro intimo… In B. il dolore metafisico del mondo-prigione fa tacere ogni personale dolore… Ma non soltanto del dolore s’ispirano i canti del В.: come ogni cuore veramente mistico, a traverso il suo Weltschmerz, egli è giunto ad uno stato d’animo eroico, il cui carattere fondamentale è la speranza». Kühn-Amendola, La Scala Terrestre, traduzione. Firenze 1912, p. 91502.

В качестве краткого комментария отметим, что приведенные два четверостишия в тексте главы взяты из стихотворений «На отмели» и «Вечерний дым», опубликованных на указанных страницах сборника «Земные ступени».

Может быть, стоит обратить внимание на датировку «забвений». У Балтрушайтиса дата иногда дана невнятно (например, датировка второго и третьего «забвения»), и Иванов, во избежание путаницы, указывает лишь датировку первого «забвения» (до 1900 года) и четвертого (после 1906-го). А потом указывает даты, но опускает нумерацию «забвений», хотя и пользуется определениями поэтических мотивов и настроений Балтрушайтиса, перечисляет или цитирует вслед за соответствующим периодом («забвением») указанные Балтрушайтисом стихотворения.

Таким образом, настоящая статья если не являлась коллективным творением двух поэтов, то все же была написана при участии Балтрушайтиса.

В качестве постскриптума позволим себе отметить несколько привходящих моментов, которые касаются уже не текстологии Вяч. Иванова, а текстологии Балтрушайтиса. Прежде всего, указанные промежуточные варианты стихотворений, не известные читателям, которые, несомненно, при будущих научных изданиях Балтрушайтиса необходимо учесть. Кроме того, датировка многих стихотворений, особенно опубликованных в первых двух сборниках («Земные ступени» и «Горная тропа»), до сих пор оставалась неизвестной. И для установки примерных дат некоторых произведений из «Земных ступеней» публикаторы использовали как источник настоящую статью Иванова. Так, Ю. Тумялис в сборнике стихотворений Балтрушайтиса «Дерево в огне» (Вильнюс, 1983) указывает даты написания некоторых стихотворений таким образом. «Noli tangere circulos meos»: «По В. И. Иванову – написано до 1906 г.», «На отмели»: «По В. И. Иванову – написано около 1906–1908 гг.», цикл «Вечерние песни»: «По В. И. Иванову – написано после 1908 г.», «Сиротство» и «Ткач»: «По В. И. Иванову – написано до 1906 г.», «Вечерний дым»: «По В. И. Иванову – написано около 1906–1908 гг.»