«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

по отделению языковедения и литературы и по возрасту был моложе обеих студенток. Его молодость обыгрывается во второй «Элегии» Гинзбург: «Один Борис до двадцати пяти – / Как ни растет, никак дойти не может»1532. Он сблизился с Эйхенбаумом (как явствует из дневника последнего) осенью 1924 года и вошел в тогда же созданный семинарий.

Что касается Роболи, то она принадлежала к самому первому набору студентов факультета истории словесных искусств, как он изначально назывался. Набор был объявлен 1 ноября 1920 года, еще до торжественного открытия факультета1533. Студенты и слушатели принимались в течение всего учебного года, к концу которого их набралось 100 человек1534. Среди них был, в частности, Н. А. Коварский, а из студенток, кроме Роболи, – Н. П. Колпакова, О. П. Блех, Л. Ю. Виндт, Р. Р. Томашевская и многие другие, в том числе Н. Н. Берберова.

Зубовский институт, по уставу, данному ему еще в 1916 году, был учебным заведением, и на протяжении первых четырех лет большевистской власти именно по этому уставу в нем осуществлялось самоуправление и определялся его статус. Как и в других дореволюционных высших учебных заведениях, образование и наука в Институте были неразрывно слиты. С осени 1921 года у вузов начинают отнимать права, уничтожать самоуправление; отстраняются старые профессора, внедряются коммунисты и комиссары, перекраиваются учебные планы. Все это вынуждает В. П. Зубова, ценой немалых усилий, изменить статус Института и утвердить его новый устав. Из учебного заведения он превращается в научно-исследовательский институт, то есть переводится из ведомства Главпрофобра в тогда вполне либеральный Гохком (Государственный художественный комитет, позже реформированный в Главнауку), что позволяет директору сохранить «старую институтскую гвардию» – администрацию и прежний корпус профессоров-единомышленников. Поскольку студенты вынуждены были покинуть Институт, на заседании Правления приняли решение оставить наиболее способных из них для научной подготовки. Критерием отбора служило наличие высшего или незаконченного высшего образования. Кроме того, студентов, не имевших образования, но хорошо сдавших зачеты за первый год обучения, предлагалось сделать «кандидатами в научные сотрудники» сверх штата1535. С начала 1922 года таких «оставленных в Институте» по Разряду истории словесных искусств (так стал называться факультет; далее: ИСИ) оказалось 57 человек. Большинство из них довольно скоро покинули Институт, однако перечисленные выше студенты первого набора продолжали участвовать в научной работе ИСИ на протяжении всего времени его существования на правах научных сотрудников 2‑го разряда1536.

С установлением нэпа Институту с осени 1922 года было разрешено организовать платные курсы, благодаря чему удалось полностью восстановить его прежний научно-образовательный статус, подтвержденный четвертым параграфом нового «Устава Российского Института Истории Искусств» 1921 года, где они назывались «Курсами подготовки специалистов». В «Кратком отчете» о деятельности Института (1923) указывалось, что «каждое из отделений Курсов действует под контролем соответствующего Разряда Института»1537. Иначе говоря, директор автоматически возглавил курсы, а преподаватели избирались Президиумом из действительных членов Института и научных сотрудников соответствующих разрядов.

Занятия на Курсах (как и заседания в Институте) происходили в вечерние часы. В первое время часть из них проводилась в особняке графини И. И. Паскевич (Английская наб., 8 / Галерная ул., 7; вход с Галерной). Это здание «реквизировал» Зубов и присоединил к Институту почти сразу после революции. Сначала там располагался музей Института, а с появлением в 1920 году четырех факультетов в доме на Галерной стали читать лекции и вести семинарии для студентов Словесного и Музыкального отделений. Дом этот фигурирует в воспоминаниях бывших студентов (Берберовой, В. Г. Голицыной, М. С. Друскина), в шуточной «Оде» Тынянова и в первой «Элегии» Гинзбург1538. Курсы просуществовали там до начала 1924 года, когда муниципальные власти отобрали особняк под отдел коммунального хозяйства1539. С этого времени занятия стали проводиться в доме Зубова (Исаакиевская площадь, 5).

На первый курс Словесного отделения в 1922 году поступили 52 студента и вольнослушателя, среди них Гинзбург, Н. Л. Степанов, Н. А. Сурина и Н. П. Дмитриев1540. Они сразу стали серьезно заниматься под руководством Тынянова, Эйхенбаума, Бернштейна. Гинзбург вспоминала, что уже в конце первого курса сделала доклад (сравнение с общим немецким источником «Людмилы» Жуковского и «Ольги» Катенина), который понравился Тынянову1541. А работа второкурсницы Гинзбург «„Кот Мур“ Гофмана: К теории фрагментарного романа» (наряду с работами Дмитриева о Сенковском и Коварского о Марлинском) была включена в составлявшийся тогда, но не изданный сборник научных трудов ИСИ1542. Названные нами научные сотрудники 2‑го разряда, в частности Роболи и Коварский, посещали вместе с первым потоком студентов лекции и семинарии мэтров. Таким образом, между ними и студентами первого выпуска возникли не только коллегиальные, но близкие дружеские и даже романические отношения1543. Поэтому в памяти Гинзбург Роболи и Коварский оказались отнесены к ее выпуску студентов.

О дальнейшей судьбе Курсов

С лета 1923 года Курсы были включены «в сеть художественно-профессиональных учебных заведений» Наркомпроса и подчинены Петропрофобру (Петроградский отдел профессионального образования Наркомпроса)1544, тогда как научно-исследовательский институт оставался в ведении Главнауки. При этом Курсы получили статус государственных, что подразумевало некоторую унификацию учебных программ. Хмельницкая, Голицына, Иссерлин, Л. М. Андриевская, В. В. Успенский, А. Г. Островский и др., поступившие осенью этого года на Государственные курсы искусствоведения при РИИИ (так они теперь назывались), уже не имели возможности сразу заняться научной семинарской работой, а должны были пройти обязательные общие дисциплины (в том числе и общественные)1545.

В следующем учебном году был избран директор Курсов. Им стал сотрудник Театрального разряда античник А. И. Пиотровский (декларировавший приверженность социологическому подходу и занимавшийся массовыми зрелищами и современным искусством)1546. С его приходом климат на Курсах не изменился. Во всяком случае, внутреннее единство учебного и научно-исследовательского процессов удалось сохранить до конца их существования. Не случайно все мемуаристы (бывшие студенты) отождествляли Курсы с Институтом, описывая их как его неотъемлемую «учебную часть» (см., например, комментарий Гинзбург к 12‑му куплету). Деятельный и талантливый Пиотровский стоял на защите научной подготовки студентов и всячески пытался отстаивать серьезные специальные предметы. Кроме того, он много лет добивался для Курсов статуса вуза. Его старания в конце концов увенчались успехом, и Государственные курсы искусствоведения с 28 января 1927 года стали Высшими, получив устойчивое сокращенное название ВГКИ1547.

Однако, несмотря на усилия нового директора, с 1924/25 учебного года ситуация резко меняется в худшую сторону. Прежде всего, по распоряжению Главпрофобра, понижается статус Курсов: они, как все учебные заведения, носящие название «курсы», – языковые, музыкальные, театральные и т. д., – приравниваются к техникуму, что, естественно, влечет за собой нивелировку учебных программ. Еще более значимым был вынужденный уход в декабре 1924 года с поста директора Института его основателя и многолетнего руководителя – Зубова1548.

Пришлось уйти с заведования учебной частью Курсов и Жирмунскому, который с приходом нового директора Института получает пост его заместителя по научной части. В 1925 году на пост завуча, после кратковременного пребывания в этой должности Тынянова1549, был назначен М. О. Скрипиль. Это назначение студенты смогли почувствовать сразу, поскольку новый заведующий принялся ревностно выполнять распоряжения вышестоящих инстанций. А инстанции перешли в наступление на «свободные нравы» как научного, так и учебного подразделений Института. На Курсах начались дисциплинарные кампании (раньше посещение лекций было необязательным1550), был запрещен институт вольнослушателей (для студентов из других вузов), а также поступление молодежи с высшим образованием. Кроме того, были внедрены «производственные уклоны». На Словесном отделении – внешкольно-педагогический, журнально-критический и школьно-педагогический. Таким образом, вводились дисциплины, не имеющие отношения к науке: клубная работа по литературе (вел этот семинар тот же самый Скрипиль), внешкольная и школьная энциклопедии, теория и история трудовой школы, газета в клубе, издательское дело и т. д., а также (на последнем курсе) – производственная практика в клубах, домах культуры, школах и издательствах. И наконец, расширился круг общественных предметов: если с осени 1923 года