«Шел в комнату – попал в другую…». Статьи и заметки архивиста и комментатора - Ксения Андреевна Кумпан

Вино, вино, вино, вино,

Оно на радость нам дано!

Ну вот еще куплет:

[2]

Отец наш – буйный Виктор Шкловский,

Тынянов – строгий няня наша,

А Эйхенбаум не таковский,

Он – наша нежная мамаша1568.

Ну, дальше… следующий куплет травестирует Лермонтова: «А он, мятежный, ищет бурю, / Как будто в бурях есть покой!»1569

[3]

Жирмунский1570 там светлей лазури,

Там Виноградов1571 золотой,

Но, ах, Тынянов ищет бури,

Как будто в бурях есть покой.

Кто это писал, я не знаю.

[4]

Пускай марксический констриктор1572

Шипит уверенно и люто.

Но ave, Шкловский, ave, Виктор,

Formalituri te salutant!1573

Здесь использован возглас римских гладиаторов, которые, уже раненные, умирающие, обращались к императору с возгласом: «Умирающие тебя приветствуют!»1574

Там, где я знаю, кто написал, буду говорить. Во всяком случае, там был небольшой круг писавших. Писали Татьяна Альфредовна Роболи, Борис Яковлевич Бухштаб1575, писала я. Это, так сказать, в первом поколенье. А потом были уже более позднего поступления студенты, там много писали братья Успенские – Лев Васильевич1576 и Всеволод Васильевич1577.

– Лидия Яковлевна, а первые тексты появились в каком году?

– Году в 1925‑м.

– А когда сформировался текст гимна?

– Он окончательно не сформировался. Писали при каждом случае: на ежегодные вечера, отмечавшие дату Института, на вечера нашего семинара, а был даже целый ряд куплетов, написанных по случаю елки, которую мы устраивали (вот этот: «…наш бедный Дед Мороз…» [см. куплет 19. – К. К. и А. К.].

[5]

Текут и годы, и вода,

А мы стоим тверды, как стенка,

Ведь лучше Шпет1578, чем никогда,

И никогда, чем Назаренко.

Ну это каламбур, spät по-немецки – поздно. Здесь имеются в виду, может, какие-то данные Шпета, Густава1579. Он был известный лингвист и философ. Ну а Назаренко… Как его звали? По-моему, Яков Антонович. Э… ну что же, я не знаю: может, он жив? Но вряд ли он жив, конечно. Но что же тут объяснять? Ну, это был такой, э… он преподавал у нас социологию искусства, вообще был послан для укрепления в Институте марксистской идеологии1580. Он был автором знаменитого литературоведческого учебника, который был таким идеальным образцом вульгарного социологизма, и впоследствии постоянно приводились оттуда примеры1581. Для нас он был постоянной мишенью всяких шуток1582.

– Подождите, КУБУЧ’ем… Это что-то было вроде всесоюзного… Тут [в перепечатке] эпитета не хватает, и здесь [Л. Я. заглядывает в рукопись. – К. К. и А. К.], вы же видите, – строчки нет, только последнее слово: каким-то КУБУЧ’ем… не помню.

[6]

А Кюхля – он не ведал, нет,

Самодержавием измучен,

Что будет некогда пригрет

КУБУЧ’ем1583.

«КУБУЧ» это было издательство. Это вообще была Комиссия по улучшению быта ученых. Но вот, по-моему, она имела тогда издательство какое-то, которое должно было издавать «Кюхлю»1584.

[7]

Вазир-Мухтар не ведал, нет,

Убит персидскою ордою,

Что будет некогда пригрет

Он ленинградскою «Звездою».

Понятно, что здесь имеется в виду роман Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара», который печатался в журнале «Звезда»1585.

[8]

Друзья! Нам предлагают гниль

Жевать из старого корыта,

Сиречь «литературный стиль»

В интерпретации Ф. И. Шмита1586.

Ну, после того как основатель Института истории искусств Зубов эмигрировал…1587 Но он еще раньше был отстранен1588. Сразу после революции, когда его частная затея меценатская превратилась в Государственный институт, он первоначально был назначен директором1589 и некоторое время был директором, потом все как-то ожесточалось, он был отстранен, и директором был назначен такой искусствовед Шмит1590. После Зубова, который был человек очень в своем роде любопытный, живой, вообще человек со всячинкой, что называется, Шмит был такой засушенный, очень скучный1591, с необыкновенно прямым пробором, что даже ходили такие шутки про Шмита: «Только в мире и есть этот чистый влево бегущий пробор»1592 – и т. д. Он был искусствоведом, читал какие-то теоретические курсы, очень скучные, по поводу литературного стиля и вообще всякие1593.

[9]

По древнему лицу земли

Гуляет Странник средь полей.

Ты ждешь уж рифмы «Роболи»,

На, вот, возьми ее скорей.

Здесь имеется в виду сборник, который вышел в 1926 г. под редакцией Эйхенбаума и Тынянова, который содержал работы нашего семинара по прозе, – «Русская проза» он назывался1594. (Потом был сборник «Русская поэзия», года через два1595.) Там была и моя статья о «Записных книжках» Вяземского1596, а Татьяна Альфредовна Роболи написала о «Страннике» Вельтмана1597.

Я писала много вообще. Возможно, что из этих <куплетов> кое-что писала я, по-моему, вот это мое: «Друзья! Нам предлагают гниль / Жевать из старого корыта». Может быть, и про «Странника» – признаться, я уж не помню. Мне кажется, что все это мои были.

[10]

Гуревнин, сын донских степей,

Сверх меры горькую не пей!

Не пей, казак, во тьме ночной,

Державин ходит за тобой1598.

Гуревнин1599 был участник нашего семинара, домашнего семинара Эйхенбаума и Тынянова, где они собрали по собственному выбору своих учеников из Института истории искусств и из университета. Гуревнин был как раз университетский ученик Эйхенбаума, к Институту отношения не имел, и он был какого-то казачьего происхождения. А Державин, это не тот Гавриил Романович. Ну это, как его звали, я забыла… Николай Севастьянович. Ну, это такой… э… литературовед, вообще деятель очень официального толка, он занимал крупные посты в университете. Тут он еще обыгрывается дальше, ну и принадлежал к числу наших антагонистов1600.

[11]

Сегодня Дмитриев и тот,

Без долгих споров, верьте мне,

Растопит скептицизма лед

В сорокаградусном огне1601.

Ну это был такой аспирант Николай Дмитриев, дальнейшей судьбы его я не знаю, он тоже был участником нашего семинара1602.

Тут много моих, по-моему, и про Дмитриева…

– А вот это, наверно, мое:

[12]

Ах, Назаренки, ох, Скрипили,

Как хочется сказать им вслед:

Не говори с тоскою: были,

Но с благодарностью: их нет.

Это Жуковский… Ну, значит здесь обыгран Жуковский: «Не говори с тоской: их нет, но с благодарностию: были»1603. О Назаренке я уже говорила. А Скрипиль1604… Ну, дело в том, что, по мере того как учебная часть Института – Высшие курсы, как их называли, превращались в более официальное учреждение, нас все время идеологически укрепляли, ну и Скрипиль тоже была1605 явлением того же порядка.

Это мой, по-моему: «Назаренки и Скрипили».