Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

только мы переходим в область науки и берем языковые выражения оттуда, так сразу же с очевидностью выясняется, что обозначаемое ими, или их объективное содержание, никак не может быть сведено к содержанию каких-либо чувственных образов.

Возьмем, к примеру знак ускорения движения «а». Его значение устанавливаются путем отнесения к математическому отношению знаков «v» и t». Значение знака «v», в свою очередь, устанавливается путем отнесения самого этого знака к математическому отношению знаков «s» и «t». Только последние как-то связаны с содержанием чувственных образов, и только здесь (также с натяжкой) можно начинать обсуждать вопрос об отношении специфически мысленного содержания к содержанию чувственности. Но если даже мы предположим, что обозначаемое знаками «s» и «t» есть чувственные образы пути и времени, то тем более мы уже не сможем настаивать на том, что знаки «v» и «а» имеют это же обозначаемое. Следовательно, они обозначают нечто другое, отличное от того, что отражается в чувствах при измерении «s» и «t».

А ведь таких языковых выражений, связанных с действительностью через посредство других языковых выражений, в научном мышлении подавляющее большинство. Значит, положение о том, что «обозначаемое» языковых выражений в общем случае совпадает с содержанием чувственных образов, отпадает, а вместе с ним отпадает и разбираемое понимание строения клеточки языкового мышления.

Чтобы как-то обойти указанные затруднения, вводится особое явление сознания — «общая идея», «концепт» или «понятие», — которое в виде особой субстанции ставится между субстанцией знака и субстанцией чувственных образов и выдается за общее, специфически мысленное значение знаков языка[225]. Клеточка языкового мышления принимает тогда вид:

Рис. 3

Однако и это понимание, как нетрудно заметить, не только не снимает тех затруднений, которые вставали перед предыдущей схемой, но и создает новые.

Так же, как и в предыдущей схеме, связь обозначения между субстанциальными элементами языкового выражения и объективным содержанием действительности осуществляется здесь в последовательном ряду через понятия и чувственные образы. А это с неизбежностью влечет за собой признание того, что содержание понятий тождественно содержанию определенных чувственных образов. Если в предыдущей схеме мы не могли объяснить, как возможна связь обозначения между знаками языка, имеющими общее значение, и чувственными образами, возникающими в результате воздействия на нас единичных предметов, то и в новой схеме мы точно так же не можем объяснить, как возможна связь обозначения между чувственными образами единичных предметов и общими «идеями», «концептами», «понятиями».

Кроме того, новая схема клеточки языкового мышления вызывает свои специфические затруднения, которые даже эмпирически и позитивно мыслящих исследователей приводят к субъективному идеализму. Принятие этой схемы влечет за собой признание того, что специфически мысленное отражение действительности лежит где-то в связи субстанциальных элементов языкового выражения с чувственными образами, что чувственное отражение лежит «внизу», у самой действительности, а специфически мысленное отражение «примыкает» к нему сверху, как бы надстраивается над ним и непосредственной связи с действительностью не имеет[226].

Поэтому, если связь между чувственными образами и вызывающими их предметами действительности более или менее удовлетворительно может быть объяснена на основе взаимодействия субъекта с окружающим его миром[227] (этим взаимодействием обуславливаются прямое соответствие чувственных образов предметам действительности), то специфически мысленные образования — «идеи», «концепты», «понятия», — не имеющие непосредственной связи с действительностью, могут рассматриваться только как результат чисто субъективной, непредметной деятельности субъекта с уже имеющимися у него чувственными образами. Если поставить вопрос, зависит ли характер этой деятельности от характера отражаемого объективного содержания, то ответ (при указанном понимании строения языкового мышления) может быть только отрицательным: не зависит.

Очевидно, что выход из всех этих затруднений может лежать только на пути выработки иного понимания строения клеточки языкового мышления. Подходы к такому пониманию намечались уже давно. Невозможность увязать между собой в одном ряду взаимосвязи обозначения единичное (чувственное) и общее (специфически знаковое) отражение действительности уже в период античной науки привела к появлению точки зрения, согласно которой языково-мысленное отражение действительности имеет содержание, принципиально отличное от содержания чувственного отражения и, с этой точки зрения, должно рассматриваться как лежащее наряду с чувственным.

Наглядно-схематически один из вариантов этого понимания может быть выражен в формуле:

Рис. 4

Сразу же бросается в глаза, что, преодолев некоторые из затруднений, встававших перед другими пониманиями, этот вариант не избежал порочного принципа множественности последовательно обозначаемых и поэтому является неудовлетворительным[228]. Кроме того, тяжелым (а на наш взгляд, неотразимым) возражением против него является тот факт, что в сознании не существует никакой особой субстанции мысли, отличной от субстанции чувственных образов предметов и знаков и лежащей наряду с ними. Если бы такая субстанция существовала, то пришлось бы внести существенные коррективы в павловское учение о сигналах[229]: наряду с сигналами первого и второго порядка найти сигналы третьего (точнее, полуторного) порядка, которые бы и дали нам субстанцию мысли как таковой. Но такой субстанции, как показывает опыт всех физиологических и психологических исследований, нет, и поэтому приходится принять одно оставшееся понимание клеточки языкового мышления, изображаемое в схеме:

Рис. 6

Мы считаем это понимание строения взаимосвязи обозначения единственно возможным и правильным. В его основе лежит положение о том, что мышление возникает рядом с чувственностью в том смысле, что оно отражает другое объективное содержание — содержание, лежащее в объектах наряду с тем содержанием, которое отражает чувственность. Поэтому содержание мысленного отражения не является и никак не может быть комбинацией чувственных содержаний (хотя оно и возникает с их помощью), а следовательно, не может быть и сведено к ним.

Это положение нисколько не противоречит (и подробнее мы покажем это ниже) положению о том, что мысленное отражение действительности возникает на основе чувственного отражения, строится с помощью последнего. Не нужно только понимать это положение так, что, мысленное отражение «надстраивается» над чувственным или включает последнее в себя в виде промежуточного обозначаемого. Мысленное отражение строится на основе чувственного в том смысле, что оно, в связи с особой деятельностью с предметами, перерабатывает чувственное отражение, ассимилирует его и на основе этого выявляет в объектах новое содержание.

Сердцевину этого процесса составляет формирование нового, специфически мысленного способа отражения. Его точно так же нельзя свести к чувственному способу отражения или вывести из последнего. Его можно вывести только из чего-то другого, лежащего наряду с чувственным отражением. Таким исходным пунктом и основанием для выведения мысленной деятельности отражения является трудовая деятельность человека и общение в процессе нее[230].

Показать это — дело дальнейших исследований,