Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

Но, с другой стороны, не менее очевидно, что любой отдельно взятый знак языка, любое отдельное слово имеет определенное значение и скрывает за собой мысль, не зависящую от связей между знаками, и что значение или мысль сложного языкового выражения складывается из значений составляющих его отдельных элементов. Отсюда следует, что значение языкового выражения или мысль, скрывающуюся за ним, надо искать и исследовать также и в какой-то другой сфере, отличной от сферы связей между элементами языкового выражения.

Приступая к исследованию языкового мышления, мы должны выбрать одну из этих сфер и для начала отвлечься от другой. Какую из двух? Ответ на этот вопрос дает общий логический принцип: исследуя сложное расчлененное целое, функционирующее внутри еще более сложного целого, мы должны представить исследуемый предмет в виде простого и рассмотреть сначала его возможные внешние характеристики как целого. Это не будет исследованием заданного целого в его действительном, исследуемом состоянии. Это будет исследованием его модели, такой, на основе которой в дальнейшем можно будет исследовать и объяснить как его внутреннее строение, так и его действительные внешние характеристики.

В данном случае это означает, что мы должны взять в качестве исходного предмета исследования не сложное языковое выражение и не отдельный элемент сложного языкового выражения, а такое образование, которое было бы одновременно как простым, не содержащим элементов, так и целостным языковым выражением, содержащим все его специфические признаки[222]. Это позволит нам отвлечься от того значения языковых выражений, которое возникает у них за счет внутренних связей элементов, и сосредоточить все внимание на том значении, которое от этих связей не зависит[223]. Назовем такое образование «клеточкой» языкового мышления.

Итак, предметом дальнейшего рассмотрения должна стать «клеточка» языкового мышления, которая выступает в качестве простейшей модели языкового мышления вообще. Непосредственному созерцанию она дана только одной своей стороной: как субстанция отдельного языкового знака — как определенные звуки, движения, письменные изображения. Но одной этой субстанцией дело не может ограничиться. Чтобы выступать в роли осмысленного знака, эти звуки, движения и письменные изображения, по общему признанию, должны быть с чем-то связаны, должны что-то обозначать. Возникает вопрос: что же является обозначаемым знаков нашего языка?

Чтобы избежать недоразумений, сразу же сделаем два замечания. Первое: задавая вопрос об обозначаемом знаков языка, мы хотим рассмотреть одну из многих возможных связей, в которых существует субстанция языковых выражений в системе деятельности человека, а именно связь обозначения, и не затрагиваем вопрос о природе других возможных связей, существующих наряду и во взаимосвязи с нею. Другими словами, мы хотим выделить связь обозначения как независимый и обособленный предмет рассмотрения.

Второе. Решая вопрос о природе обозначаемого знаков языка, нам придется, в какой-то мере, затрагивать вопрос о характере самой связи между субстанцией знака и обозначаемым. Во всех этих случаях мы будем рассматривать ее как готовый результат, не разбирая пока вопрос о механизме связи, то есть вопрос о способах ее образования и использования.

Четкое осознание этих двух ограничений исследования является крайне необходимым для правильного понимания дальнейших рассуждений.

Итак, что обозначают знаки нашего языка?

Наиболее распространенный ответ, полностью согласующийся со «здравым смыслом»: знаки нашего языка обозначают чувственные образы — ощущения, восприятия, представления. Обосновывается он указанием на то, что любое слово, взятое само по себе, как природное явление, то есть как движение, звук или письменное изображение, не имеет ничего общего с «природой» обозначаемого им объекта. Какая-то субстанция становится словом, получает смысл и значение лишь тогда, когда она связана с образами реальных предметов. А такими образами являются чувственные образы — ощущения, восприятия, представления и т. п. Строение клеточки языкового мышления приобретает в этом случае вид:

Рис. 1

Однако, продолжая ход рассуждения того же «здравого смысла», мы должны, если не хотим остаться на субъективно-идеалистической, солипсистской точке зрения, сказать, что эти чувственные образы, в свою очередь, являются не чем иным, как образами реальных предметов действительности и, следовательно, должны быть не конечным элементом взаимосвязи обозначения, не самим обозначаемым, а, в лучшем случае, лишь промежуточным опосредствующим звеном этой взаимосвязи.

Такое понимание полностью соответствует обычному способу употребления слов: когда мы говорим «стол», «энергия», «империализм», то мы имеем в виду и подразумеваем не наши чувственные образы, а сами эти предметы и явления. Изображение клеточки языкового мышления должно принять в таком случае вид:

Рис. 2

Но ошибочность такого понимания, по меньшей мере его неполнота, становится очевидной, как только мы присматриваемся к языку чуть внимательнее. Действительно, подавляющее большинство знаков языка (все, кроме собственных имен) имеют обобщенное, или общее значение и поэтому не могут быть просто обозначениями ни единичных реальных предметов, ни их чувственных образов.

Это обстоятельство стало важнейшим затруднением науки о познании уже во времена Платона и для многих логиков остается затруднением и сейчас[224]. Но даже если удастся показать, что знаки языка, несмотря на свое общее значение, обозначают единичные предметы и их чувственные образы, все равно у знаков языка должно будет остаться еще что-то, что, собственно, и создает обобщенность, или общее значение. Это что-то, очевидно, должно быть включено в схему взаимосвязи обозначения.

Кроме того, такое понимание строения клеточки языкового мышления — и это соображение является самым главным — сразу же упирается в вопрос: может ли существовать такая связь обозначения, в которой было бы несколько различных обозначаемых (например, одно обозначаемое — объективное содержание, а другое — чувственные образы этого содержания), и могут ли эти различные обозначаемые располагаться в ряд, последовательно друг за другом, так, что одно является конечным обозначаемым, а другие промежуточными.

Анализ взаимосвязей замещения, частным случаем которых является взаимосвязь обозначения, показывает, что это возможно только при том условии, что промежуточные обозначаемые сами служат обозначающими того же самого содержания, что и первое, конечное обозначающее. В применении к данной схеме это означает, что объективное содержание, обозначаемое субстанциальными элементами языкового выражения, и содержание чувственных образов должны быть тождественными. Только в этом случае можно говорить, что субстанциальные элементы языковых выражений обозначают чувственные образы предметов и в то же время, в конечном счете, обозначают саму действительность.

Однако подобное предположение о тождестве содержания чувственных образов и знаков языка в общем случае не выдерживает никакой критики. Конечно, можно найти какое-то количество языковых выражений, у которых вообще нет специфически мыслительного содержания либо, как кажется, таковое совпадает с чувственными образами и их содержанием. Но как