Том 2. Теоретико-мыслительный подход. Книга 1 : От логики науки к теории мышления - Георгий Петрович Щедровицкий

а пока нам важно выдвинуть сам принцип: мысленное отражение, осуществляющееся в языковых выражениях, и чувственное отражение имеют не только разные субстанции выражения, но и разные объективные содержания. Поэтому их можно изобразить как наряду лежащие способы отражения в однородных схемах:

Рис. 7

При этом те элементы чувственного отражения, которые в ассимилированном виде включаются в мысленное отражение, учитываются в знаке связи между субстанцией языкового выражения и объективным содержанием и должны быть раскрыты и проанализированы при исследовании механизма этой связи.

Тот факт, что в науках о языке и мышлении до сих пор господствовали и господствуют иные понимания клеточки языкового мышления, понимания, выражаемые схемами (рис. 1–5), объясняется целым рядом причин, и в первую очередь тем, что не была достаточно четко выделена и отделена от других взаимосвязь обозначения. К настоящему времени уже достаточно хорошо выяснено, что языковые выражения находятся и, соответственно, могут рассматриваться во взаимосвязях по крайней мере еще четырех родов, кроме этой.

Во-первых, как выражение определенных познавательных процессов говорящего или пишущего, как то, по чему мы, слушающие или читающие, судим о его ощущениях, восприятиях, представлениях и понимании. Характерным признаком этого аспекта рассмотрения является то, что говорящий или пишущий, высказывая что-либо, не имеет в виду, не подразумевает своих психических переживаний (он имеет в виду и подразумевает что-то другое — какую-то объективную действительность), а слушающий или читающий, вопреки этому, рассматривает услышанное или прочитанное языковое выражение как знак чувственных или мысленных образов говорящего (соответственно, пишущего), относит языковое выражение к его психическим познавательным процессам. В соединении с субстанциальным пониманием образов чувственности и мышления это приводит к образованию взаимосвязей, изображенных на рис. 1 и 5. Условно, мы будем называть их взаимосвязями языкового выражения.

Нетрудно сообразить, что эти взаимосвязи ни в коем случае не могут рассматриваться как изображение или модель «языкового мышления», так как в них языковое выражение выступает для слушающего или читающего не как средство отражения, не как то, от чего надо переходить к обозначаемой им действительности, а как объект исследования, как сама действительность, скрывающая в себе акт языкового мышления. План рассмотрения языкового выражения, соответствующий этой взаимосвязи, есть план движения, который первоначально намечает себе логик или психолог при исследовании языкового мышления. Действительное строение акта языкового мышления, как оно происходит у слушающего или говорящего, еще только должно быть раскрыто в результате этого движения.

Смешением этих двух планов — того, в котором акт языкового мышления выступает для исследователя (логика или психолога), и того, в котором этот акт действительно осуществляется, то есть наложением первого плана на второй, и объясняется, по-видимому, настойчивое стремление многих исследователей представить язык, языковые выражения как внешнее оформление или как знак определенных явлений сознания говорящего.

Попытки объединить сложившееся таким путем понимание с тем очевидным для всех фактом, что языковые выражения обозначают действительность, приводят к появлению схем типа изображенных на рис. 2–4.

Во-вторых, помимо указанной взаимосвязи выражения языковые высказывания могут рассматриваться как выражение определенного эмоционального состояния говорящего или пишущего, как выражение его психических «переживаний». Эту сторону языка обычно называют его «экспрессивной функцией». Иногда ее также рассматривают в виде взаимосвязи, однако как связь она относится не к субстанции языковых выражений и не к его смысловой структуре и поэтому ее, в отличие от взаимосвязи выражения, как правило, не смешивают с взаимосвязью обозначения.

В-третьих, знаки языка выступают в качестве опосредствующего элемента во взаимосвязи языкового общения, или языковой коммуникации. Эта взаимосвязь представляет собой особый предмет рассмотрения[231], существенно отличный от взаимосвязи обозначения. Однако просто отбросить ее на этом основании при анализе языкового мышления нельзя, так как взаимосвязь коммуникации является более сложной, чем взаимосвязь языкового обозначения и включает в себя последнюю как часть. Поэтому взаимосвязь языкового обозначения должна рассматриваться в тесной связи с взаимосвязью коммуникации: исследование первой будет одновременно исследованием какой-то стороны второй; в то же время многие стороны первой могут быть поняты только на основе выяснения ее места и роли внутри второй.

В какой-то мере (хотя, на наш взгляд, и не так, как нужно) языковое мышление всегда рассматривалось в связи с процессом коммуникации. А так как последний традиционно выступал не как обмен информацией, а как «обмен мыслями и чувствами», то это всегда только укрепляло взгляд на языковые выражения как на знаки субъективных психических переживаний.

В-четвертых, знаки языковых выражений могут рассматриваться как «сигналы», приказы или «побудители» определенных действий с определенными объектами действительности. Условно мы можем назвать эту взаимосвязь «практической».

Когда мы рассматриваем взаимосвязь языкового обозначения в плане выяснения ее генезиса, то оказывается, что она связана с «практической» взаимосвязью самым тесным образом: обе они являются элементами единой системы трудового поведения и могут рассматриваться только в ее контексте. В общем виде это положение было сформулировано уже давно, однако действительным методическим принципом, положенным в основу исследований генезиса мышления, оно стало лишь со второй четверти ХХ столетия[232]. В настоящее время это положение можно считать подтвержденным и экспериментально.

Итак, мысленное отражение действительности осуществляется в знаках языка, имеет особое объективное содержание, не сводимое к содержанию чувственных образов. Поэтому, изображая его в виде взаимосвязи обозначения, мы должны воспользоваться формулой:

Рис. 8

в которой элементы чувственного знания явно никак не выражены. Это нисколько не противоречит положению о том, что мысленное отражение действительности строится с помощью чувственного и в ассимилированном виде включает его в себя. В указанной формуле эти элементы чувственного отражения учтены в знаке связи обозначения.

Чтобы раскрыть действительное место и роль элементов чувственного знания в мышлении, мы должны, очевидно, проанализировать механизм этой связи. Но это означает, что мы должны перейти к совершенно иному плану рассмотрения мышления: от анализа его как готового результата, как знания мы должны перейти к анализу его как деятельности образования и использования этих знаний, к анализу его как деятельности познания[233]. Только на этом пути мы можем получить ответ на интересующий нас вопрос.

Возьмем, к примеру, такие абстракции, как «горючий» или «плавучий». Для того чтобы выделить в каком-либо предмете Х зафиксированное в нем свойство и образовать соответствующее знание о предмете Х, надо поставить этот предмет в отношение реального взаимодействия с огнем или с водой (мы будем называть их предметами-индикаторами и обозначать знаком I, а затем сопоставить с предметом, который известен всем членам коллектива своей горючестью или, соответственно, плавучестью (его название — предмет-эталон, а обозначать его мы будем буквой А). Если проделанное таким путем сопоставление позволит отождествить исследуемый