История центральной Европы. Срединные королевства - Мартин Рейди

Центральной Европы получили две золотые медали на первых Олимпийских играх, проведенных в 1896 году. В следующем поколении еврейки часто занимали первые места в ранних конкурсах красоты Центральной Европы [18].

Но еврейское сообщество вовсе не было гомогенным. В сельской местности Галиции «Хаскала» распространялась медленно, блокируемая изоляционистской традицией хасидизма, которая сопротивлялась переменам. Идиш, который последователи «Хаскалы» порицали как архаичный «жаргон», процветал, он даже прошел собственный ренессанс и стал инструментом экспериментальной литературы и новых театральных постановок. А евреи, переезжающие в города, были нацелены вовсе не на социальную интеграцию, а на сохранение их древних культурных традиций. С длинными бородами, меховыми шапками и кафтанами, говорящие лишь на идише, польском и русском, с женами, носящими шейтели (парики), они довольно часто встречались на улицах Леопольдштадта, венского пригорода. Немецкий еврейский писатель Якоб Вассерман в 1921 году вспоминал свое замешательство, когда встретил их:

Если я видел еврея из Польши или Галиции <…> я ни в коем случае не чувствовал родства или просто какой-то близости. <…> Во всем, что он говорил, чем он дышал, он был для меня совершенным незнакомцем, и там, где не было человеческого-индивидуального симбиоза, я даже находил его отвратительным [19].

Развитие антисемитизма было вопросом времени. Евреи исторически представлялись «другими», «чужими», определяемыми их другой религией, одеждой, диетой и работами. Но теперь евреи стали инсайдерами, укрепляясь в среднем классе и на своем месте на олимпийском подиуме. Однако наплыв евреев из сельской местности напоминал, что они новички, которые одно или два поколения назад жили на краю общества. Евреи в кафтанах по крайней мере были приметными. А вот интегрированные евреи, якобы скрывающие свое еврейство за деловыми костюмами и новыми фамилиями, были невидимыми, а потому представлялись более опасными. «Рыбоподобные», «скользкие», «хитрые» и «хамелеоноподобные» – именно эти эпитеты чаще всего использовались по отношению к социально подвижным евреям Центральной Европы [20].

На протяжении почти всего XIX века евреи идентифицировались через религию. Но с прибытием расы как маркера принадлежности евреи стали видеться отдельной расовой группой, с характеристиками, которые нельзя было стереть крещением или принятием атрибутов буржуазной культуры. Велись споры об их расположении на расовом древе – некоторые располагали их высоко к верхушке, другие включали в список «пород дегенератов». Но как новички они в любом случае вызывали подозрения с точки зрения биологии. Медицинские эксперты провозглашали, что форма еврейского тела делала его легко подверженным туберкулезу, а поспешный ритм еврейской жизни усугубляет нервозность евреев, которая тогда считалась указанием на предрасположение к диабету. Но сифилис считался самым еврейским заболеванием. В так называемом еврейском носу антисемиты видели свидетельство сифилитической инфекции, разрушающей перегородку, а запах, исходящий от разрушения тела на последних стадиях сифилиса, был провозглашен «еврейской вонью» [21].

На самом же деле статистика того времени указывает, что евреи реже болели туберкулезом и сифилисом, чем другие группы, и что процент диабетиков среди евреев не был настолько высоким. Тем не менее ассоциация евреев с болезнью была проведена. И если раньше евреи считались разносчиками болезни, то теперь они сами стали болезнью. Антисемиты объясняли, как они заражали все общество, либо распространяя в нем свою аморальность, либо накладывая на него свой генетический отпечаток, ускоряя его разложение (нем. Zersetzung – любимое слово антисемитов). Их образы были грубо сексуализированы: евреев изображали либо как сутенеров, торгующих так называемыми арийскими женщинами, либо втайне одержимых соблазнением нееврейских девственниц с целью заполнить цивилизацию евреями.

Антисемитизм исторически был таким же разнообразным, как его мишень, иногда подчеркивая отличия евреев, иногда, напротив, определяя еврейскую ассимиляцию как угрозу. В Центральной Европе не было единого антисемитизма, но существовал кластер предубеждений, которые выражались по-разному, в зависимости от места и времени. В русской Варшаве это был в первую очередь религиозный и экономический феномен, взращенный отчасти католической церковью, отчасти – недовольством в связи с наличием евреев в качестве коммерческих соперников. В Берлине это был скорее социальный феномен, и там борьба разворачивалась через приглашения в салоны, а в Вене – политический, где правые христиане сражались с еврейскими социалистами. В Венгрии антисемитизм в основном был настроен против новых мигрантов из Галиции и Царства Польского и часто подкреплялся утвердившимися в обществе евреями среднего класса. Тем не менее новая вирулентность антисемитизма поражала многих евреев. В 1897 году венгерский еврейский журналист и политик Теодор Герцль описал влияние антисемитизма на евреев Богемии:

Они крепко цеплялись за немецкую нацию – похоже, слишком крепко. Затем их вдруг стали стряхивать. Их вдруг стали называть паразитами. <…> В одночасье они перестали быть немцами и стали только евреями. Это была трансформация без перехода, резкая, как пробуждение ото сна.

Из отчаяния Герцля, углубленного антисемитизмом, который он увидел во Франции, родился сионизм и видение Герцля еврейской судьбы в Палестине. Как заключил Герцль, евреи – «отдельный народ – враг делает нас таковым без нашего согласия» [22].

И некоторые – малочисленные – евреи действительно отправились в Палестину, которая тогда являлась частью Османской империи. К 1914 году всего около 60 тысяч евреев из Центральной Европы переехали туда, в основном из русской Польши, чтобы избежать преследований. Большинство предпочитало мигрировать в Соединенные Штаты, где к началу Первой мировой войны основалось более двкух миллионов евреев. Они были частью одной из крупнейших волн миграции в истории человечества, когда более 6 миллионов людей переехали из Центральной Европы в Северную Америку между 1870 и 1914 годами. Деньги, отправляемые домой, и реэмиграция (около 1/4 или 1/3 всех мигрантов вернулись в Центральную Европу) принесли новые богатства в крупные части региона. Многие отправлялись в Америку в поисках материальных благ и чтобы спастись от бедности; только евреи бежали от расовой нетерпимости – и они остались [23].

Из-за своей внутренней бессвязности антисемитизм легко подчинился языку и идеям, опирающимся на расовые науки, бактериологию и сексуальные фантазии. Из всех расовых предубеждений антисемитизм был основной «стервятнической идеологией», заимствуя идеи из других мест и переставляя их в новый контекст. Однако его политическое влияние по-прежнему оставалось незаметным. Антисемитская бульварная пресса имела много читателей, но это редко отражалось на результатах антисемитских партий на выборах. За исключением оккупированной Россией Польши, пока что в Центральной Европе не было никаких антисемитских законов, не было квот, ограничивающих количество евреев в той или иной профессии, не было препятствий, мешающих евреям становиться членами парламента или даже государственными министрами. Но основа для синтеза антисемитизма в абсолютной доктрине различия была заложена, и в германской Юго-Западной Африке было найдено возможное решение проблемы инаковости [24].