Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

И нельзя ведь назвать такое поведение Российской Федерации самоубийственным или вредным для нее – нет, напротив, не отвлекаясь на каких-то там своих граждан, она может спокойно и уверенно сохранять лояльность своим союзникам, не радуя Запад ссорами с ними из-за какой-то ерунды. Возможно, Российская Федерация – единственная из великих держав, готовая жертвовать своим национальным достоинством во имя текущих политических целей, и именно в этом секрет ее устойчивости – когда тебе плевать на своих подданных, ты легче переносишь любые беды, не расходуя силы и средства на защиту ненужных тебе людей. Говорят об идеологии, а сами давно ее нашли – предательство их идеология; предать своего гражданина российскому государству ничего не стоит, и ничего государству за это не будет, и оно это знает.

И более того – именно обострение отношений со всем миром (и заодно ковидный год) дало и государству, и гражданам важный урок: никакого другого Отечества, кроме России, у русских нет, ни одно чужое государство не станет расшибаться в лепешку ради человека с российским паспортом, и даже если ты, как Софья Сапега, попал в лапы к Лукашенко, никакой надежды на спасение, кроме «консульского доступа», у тебя нет. Наше национальное государство – это Российская Федерация, и у нас нет ничего, кроме нее. Она, судя по всему, давно раскрыла этот секрет, давно успешно им пользуется, и кто бы мог задать ей рамки, особенно если нет ни выборов, ни митингов, ни соцсетей? Совесть, мораль, великодушие, ответственность, вера в Бога, в конце концов. Но, видимо, в этом и состоит главная беда российской постсоветской номенклатуры, которая в такие вещи, даже в Бога, не верит, и потому ничем не ограничена – вообще ничем. Полувиртуальная «геополитика» на белорусском направлении для Российской Федерации всегда будет важнее Софьи Сапеги, на абхазском – важнее Артема Русских, и даже за социально близкого Бута они будут вписываться ровно до тех пор, пока это укладывается в плохие отношения с Америкой; наладятся отношения – плюнут и на Бута. Доберешься до самого Путина, скажешь ему – «Так нельзя», а он посмотрит на тебя и спросит: «А почему?». Он не понимает.

Маленький русский секрет

21 августа 2021

В августе 1991 года закончилась советская история, и это как бы подразумевает, что закончилось все – ужасы первых лет, сталинизм, лагеря, хрущевские эксперименты, шамкающие генсеки, но это, конечно, оптическая иллюзия; в жизни тех, кто стоял у Белого дома, не было ни коллективизации, ни сталинизма, ни войны. Какой там был средний возраст – лет тридцать? Дети семидесятых, герои «Ералаша» и других фильмов студии Горького вплоть до «Маленькой Веры», наши хорошие знакомые, составлявшие самое благополучное поколение за все советские семьдесят лет. Они в массе своей не видели заграницы, колбасу считали деликатесом, а «Макдоналдс» рестораном, банку от импортного пива могли использовать как вазу для цветов (и это было даже воспето Окуджавой), одевались как черт знает кто, но в сравнении с повседневным адом предыдущих десятилетий жизнь тридцатилетних тридцать лет назад была почти человеческой – и именно она, а вовсе не вся семидесятилетняя история закончилась в те августовские дни. Удобно мыслить эпохами, рисовать широкими мазками, но нет – в том августе закончился не сталинизм и не застой, закончились всего лишь восьмидесятые. Исторический горизонт – это всегда жизнь поколения, не более.

Но и поколениями мыслить странно. Поколения состоят из людей, и если у какого-нибудь райкомовского инструктора мир рухнул непосредственно 21 августа 1991 года, когда опечатали райком, то, скажем, рабочему-забастовщику, тот райком опечатавшему, оставался еще год до того, как закроется его завод, и он не впишется в рынок. А у народного депутата России, торжествующе махавшего в те дни рукой с белодомовского балкона, впереди – целых два года до того утра, когда его выведут под конвоем из того же Белого дома, уже горящего. Общей точки крушения мира, как видим, нет – депутату не было дела до рабочего, рабочему – до райкомовца и так далее, и тот, чей мир рухнул первым (в нашем случае – райкомовец), оказывался даже в некотором выигрыше – и времени на восстание из пепла больше, и возможностей позлорадствовать тоже больше, чем у остальных. А цепочка на самом деле бесконечная: по депутату будет стрелять танкист, который через год сгорит в Грозном, а про танкиста будет снимать репортаж энтевешник, которого в 2001-м прогонят с канала, ну и так далее, до наших уже времен. «Едва началось твое счастье цыганское, и вот уж кончается».

Когда говорят об уроках 1991 года, обычно имеют в виду что-то большое и историческое, и это неправильно, потому что эпохи тоже состоят из людей, а люди движутся в разные стороны и с разной скоростью, и мир у каждого рушится в свой конкретный момент, и каждый в этот момент одинок – формула, сравнимая со смертью, но речь и идет о социальной смерти, пусть в большинстве случаев и клинической. В юбилейных статьях пишут о свободе и исторических развилках, а надо бы – о том, что никто никому не нужен, все всех обманут, мечты не сбудутся. И что любой конец истории – это конец только твоей истории и ничьей больше.

Из наших медийных пузырей трудно судить о том, насколько массово в нынешнем августе чувство крушения мира, и чем оно у кого обусловлено – добиением независимых медиа, политическими репрессиями или, скажем, афганскими событиями, но, раз уж на календаре юбилей исторического катаклизма, пусть каждому, кто в эти дни подавлен и расстроен, помощью будет тридцатилетний опыт. Надежда – тридцать лет назад она владела и теми, кто стоял у Белого дома, и теми, кто смотрел на падающий памятник Дзержинскому из-за зашторенных окон лубянского здания, и конечно, можно думать, что надежда на свободу – это не то же самое, что надежда на реванш, но нет ни одного способа вычислить, чем одна надежда лучше или хуже другой.

А если все-таки эпохами и поколениями – тридцать лет назад рушился мир восьмидесятых, сейчас – мир десятых и нулевых, претензий к которому не меньше, чем к предперестроечной советской реальности. Можно считать новое время нашими девяностыми – более жесткими, но и более честными, лишенными того эльфийства, которого было слишком много десять или пятнадцать лет назад, когда выдуманные и необязательные социальные роли в диапазоне от журналиста до политического активиста (как тридцать лет назад – от партийных и комсомольских работников до МНСов и тех же