Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

видеосвязи, и не раз в течение года возникали обоснованные сомнения в том, продолжает ли он управлять своей вертикалью; распускаемые слухи о его нездоровье в какой-то мере были ему на руку, в болезнях при всех их минусах, есть бесспорная рациональная логика, дефицит которой давно стал важнейшим свойством российской политики, и, откровенно говоря, спокойнее думать, что Путин болеет (смотрите, что у него с рукой! смотрите, что с мышцами лица!), чем допускать, что вмешательство вирусной стихии заставило его, набожного и суеверного, увидеть самые мрачные знамения (скомкано голосование, сорван парад Победы, даже несчастное интервью Ванденко зарубили, не дожидаясь финала) в происходящем и спрятаться, оставив всех своих опасных подчиненных воевать между собой в самых мрачных традициях таких войн. Все политические катаклизмы вплоть до отравления Навального – случились бы они, окажись год обычным, без масок, гробов и вакцин? У всех ли сдали бы нервы в спокойном году так же, как сдали в неспокойном? Наверняка все было бы иначе. Даже карабахская война, напомнившая не только армянам с азербайджанцами, но и нам о том, до какой степени неустойчив сложившийся после 1991 года (или даже после 2014-го) постсоветский порядок – была бы она без этого всемирного катаклизма? А американская пролетарская революция? А тот чеченец, обезглавивший французского учителя? Все страшное, что было в этом году, можно считать в том числе и продолжением основной, магистральной беды. Никто не докажет, что это не она потянула за собой все остальные.

Маска на лице Ефремова в зале суда (не закрыли бы границы, пьянствовал бы все лето в Юрмале, за руль бы не садился, сейчас бы новогоднего Орлушу нам читал). Маска и защитный костюм на Иване Сафронове в судебной клетке. Сафронов был первым журналистом, ушедшим из «Ведомостей», когда туда пришел тупой и злобный сечинский эмиссар – и даже это крушение великой газеты хочется списать на общий характер года; был бы год спокойным, может, и обошлось бы все и с газетой, и с журналистом, и с журналистикой, которая у нас (про «не у нас» отдельный разговор) теперь впервые за десятилетия живет без общепризнаваемого мейнстрима, каким еще вчера были те же «Ведомости». Впервые типичное авторитетное СМИ – маленький сайт, существующий на неизвестно чьи деньги, неизвестно в чьих интересах, неизвестно откуда получающий утечки. Консенсус по поводу того, что это не просто нормально, а оптимально, и нет ничего лучше, всерьез сложился только в этом году, такого вообще никогда не было. И чертово наше Зазеркалье: вот эти неизвестно чьи журналисты занимаются опасной, отчаянной, а с точки зрения путинского государства и преступной журналистикой – раскрывают спецслужбистов под прикрытием, любовниц и детей Путина, выслеживают шефа российской разведки, страшное дело – но путинская Россия сажает в тюрьму системного парня из «Коммерсанта» и «Ведомостей», написавшего однажды, что Нарышкин может подсидеть Матвиенко. Своего рода ключ к российскому абсурду – реконструируя логику, можно что-то понять, но лучше об этом не говорить вслух; в этом году вообще появилось слишком много вещей, о которых правильнее молчать, и это, вопреки всем привычным правилам, совсем не дочка Путина. У того человека, который год назад привычно лайкал то, что положено, тоже все изменилось, и, считая его типичным читателем современной прессы, я шлю ему привет извне его зоны комфорта, от которой, между нами говоря, и так ничего не осталось. Держись, дружище, у нас с тобой впереди еще много интересного.

Закрытая Россия. Новая нормальность

19 февраля 2021

О девяностых сейчас есть консенсусное представление (причем и у тех, кто ностальгирует, и у тех, кто вспоминает с ненавистью), что тогда государство лежало в руинах, царила анархия, никому ни до чего не было дела, все выживали как могли, и тем загадочнее те редкие, но при этом реальные и знаковые эпизоды эпохи. Вот мрак, анархия, бандиты всякие, убивают людей и все бегают абсолютно голые, но при этом – в Мурманске арестовывают и судят за шпионаж эколога Никитина, написавшего для норвежцев доклад о российских подводных лодках, а во Владивостоке сидит по той же шпионской статье журналист Пасько, работавший на японское телевидение и тоже что-то не то ему рассказавший. Да, понятно, с нашим временем сравнивать нельзя. Пасько, сидя в тюрьме, выдвигался в депутаты и занял второе место (занял бы первое – вышел бы?), а когда освобождали Никитина, его норвежский адвокат невозмутимо комментировал дело в том духе, что, дословно, «это дело историческое, оно существенно пошатнет позицию ФСБ в России». Такого сейчас да, представить нельзя, но в принципе – разве не абсурд? Государства нет, ничего нет, и Путина нет даже на горизонте, а шпионские дела по расписанию.

При этом – да, все воспринималось как аномалия, как в наше время дело Голунова. В защиту жертв шпионских дел устраивались общественные кампании, а государственное телевидение в разоблачительных сюжетах, которые тогда тоже были, делало акцент не на том, что кто-то продает родину врагам, а на том, что утечки стратегических секретов могут пригодиться чеченским террористам (на Первом канале о Никитине разоблачительное кино снимал Невзоров! Называлось – «Доброе утро, Шамиль Басаев»). О родине и врагах было и неприлично, и неубедительно.

Разруха это была или свобода, пусть спорят заинтересованные лица, но ни те, ни другие не станут отрицать, что страна была максимально открытая. Соросом еще не пугали как идеологом цветных революций, а напротив, радовались тому, что он содержит университетские кафедры, толстые журналы и школы. «Соросовские профессора», «соросовские учителя» на обычных бюджетников поглядывали не свысока, а скорее виновато – погоди, мол, впишешься в рынок и ты. Московский журналист, подрабатывающий на какую-нибудь западную редакцию, слово «грант» не как ругательство, а как зримый признак жизненного успеха – это было в порядке вещей еще в нулевые. В студии радиостанции «Свобода», как на «Эхе», висели портреты депутатов и министров, посещавших студию и не видевших при этом разницы между эфиром на «Свободе» и на «Маяке». 2001 год, эстонский гражданин Роман Лейбов пишет на американской блог-платформе «попробуем по-русски», за ним тянутся первые московские блогеры, и как бы они ни относились к российскому государству, никому из них не приходит в голову волноваться из-за того, что их персональные данные оседают на серверах в США, а когда конфликтная комиссия «Живого журнала» начинает блокировать записи с призывом «убей натовца», российские официальные ведомства не выпускают возмущенных нот – им это еще неинтересно.

Формулой «раньше было