Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

Есть африканские полугосударства, где нет разницы между столицами и джунглями – ну вот что-то вроде ЦАР, в которой два года назад погибли Джемаль, Расторгуев и Радченко. Там, очевидно, страшно и всегда будет страшно, но, если ты сам не поедешь в джунгли к людоедам, они тебе ничем и не грозят. Кто найдет ЦАР на карте? И не надо искать, про нее и так все понятно. Белоруссия – не джунгли. Такая же точно Россия, вообще полностью такая же. С такими же гражданами (консервативные советские пенсионеры, прогрессивная модная молодежь в городах, менты, военные, бизнесмены, айтишники – вообще ничем от нас не отличаются), такой же культурой, такими же порядками. До степени смешения.

Есть и черные дыры на постсоветской карте – от пылающего ныне Карабаха и всеми забытого Приднестровья до относительно недавно отвоеванной Южной Осетии и кровоточащей ДНР. Там, конечно, тоже все не слава Богу – где кончается власть и начинается криминал, никто, в общем, не понимает, закон тайга и прокурор медведь, даже если вокруг степь с терриконами, на подвале оказаться – раз плюнуть, но, если совсем грубо, все беженцы уже убежали, все пассионарии – погибли, никто от этих мест ничего хорошего давно не ждет. Сравните их с мирной и спокойной Белоруссией начала августа.

Есть и Украина – такая, по нашим меркам, сверхдемократия, вечное движение групп – политических, олигархических, криминальных, даже партизанских, вечный скандал, вечно кого-то убивают или грабят, такое, наверное, Гуляй-поле, каким его рисовали в советском кино. Украиной нас пугали шесть лет непрерывно, иногда даже убедительно. Лукашенко доказал, что есть вещи пострашнее Украины. Какой батальон «Азов», если белорусское МВД – само по себе батальон «Азов»? Что умеют бандеровцы из того, чего до сих пор не делали белорусские менты?

Белоруссия этой осени – как одесский дом профсоюзов 2 мая 2014 года. Люди прыгают из горящих окон, на земле их добивают, патриотические блогеры в Киеве улюлюкают и радуются. Одесская трагедия сыграла огромную роль в мифологизации донбасского противостояния, многие добровольцы из России уехали воевать как раз после (и вследствие; это не всегда одно и то же, но здесь именно оно) Одессы. Этой осенью судьба поставила многих из тех в России, кто сочувствовал сожженным одесситам, на место радующихся украинцев. Российский лоялист, одобряющий избиения в Белоруссии, устроен так же, как украинская девушка, готовящая коктейль Молотова для дома профсоюзов. Солидарности с садистами избежать гораздо проще, чем лобового столкновения, но почему-то не все избегают, ищут оправдания садизму, приближая, наверное, что-то подобное и в России. Кто будет виноват, когда у нас начнется?

Видео с Максимом Хорошиным должно стать для белорусского кризиса тем же, чем для вьетнамской войны стала фотография Нгуена Нгок Лоана, убивающего партизана. За два часа лукашенковские бандиты превратили в калеку здорового мужчину, вина которого заключалась только в том, что у него цветочный магазин, и по выходным, когда белорусские женщины выходят митинговать, Максим Хорошин выходил на улицы и раздавал им цветы из своего магазина. За это он получил разрывы внутренних органов, отек мошонки, сломанную голень, полностью отбитый бок – ну и, надо полагать, психику тоже сломали. Два часа в белорусском РОВД.

Полицейским насилием нас, современных граждан России, не удивишь. Мы страна майора Евсюкова, ОВД «Дальний», заживо сваренного калининградского футболиста Ивана Вшивкова, регулярных сводок о загадочных смертях в полицейских участках – тут все понятно, ну и вообще полицейская жестокость – явление интернациональное, в чем можно было убедиться этим летом, когда убийство Джорджа Флойда поставило на грань гражданской войны даже Соединенные Штаты. Но ни в расистской Америке, ни в путинской России, ни даже в СССР полицейский садизм не становился главной и публичной основой самого политического строя.

Когда наш Евсюков стрелял в супермаркете, его поймали, судили и посадили. Когда американский полицейский убил Флойда, все американское государство несколько недель подряд плакало и каялось. Когда нашего или западного полицейского-убийцу не ловят с поличным, и загадочная смерть в участке остается загадочной, полиция тратит огромные усилия, чтобы доказать свою непричастность. Даже Кадыров, защищая убийцу Немцова, не посмел оправдывать убийство.

Лукашенко – первый на памяти ныне живущего поколения диктатор, демонстративно опирающийся на полицейских-садистов. Не на тайный спецслужбистский орден, не на армию, не на ракеты, а на балабановского мента из фильма «Груз-200» – в этом действительно состоит уникальность лукашенковской диктатуры. Инфернальное, уже даже не пытающееся что-то из себя изображать зло, такая кульминация киношного хоррора, когда с ожившего мертвеца уже облезла плоть, и он тянет полусгнившую руку к обреченному герою – вот что такое лукашенковское государство.

Видео с трясущимся плачущим Максимом Хорошиным – просто очень наглядное, впечатляющее, убедительное (ну и сам факт, что такое случилось уже на третьем месяце кризиса, когда излишнюю жестокость уже не спишешь на взвинченность первых часов), но главное в нем – именно типичность. Полицейский террор стал для Белоруссии рутиной, это уже такая форма государственного существования – есть подозрение, что все остальные формы существования этому государству уже недоступны. Только что вышло подробное исследование «Медиазоны», подводящее (к сожалению, только промежуточный) итог двух месяцев полицейского террора, но даже и без этой статистики никто, включая самого Лукашенко, не оспаривает факта непрерывного и продолжающегося государственного насилия. Пожалуй, именно его публичное бесстыдство дает самый деморализующий эффект, даже если наблюдать за происходящим не из Белоруссии, а извне.

Хотя – что такое извне? У Максима Хорошина русские имя и фамилия. Теоретически можно допустить, что в анкетах он пишется белорусом, но особой разницы нет, были ли его предки полесскими крестьянами или же его родители приехали откуда-нибудь из Нечерноземья по распределению сорок лет назад. Сложись его персональная судьба чуть иначе, он мог бы жить в Москве или в Новосибирске, заниматься тем же цветочным бизнесом, даже голосовать за Путина и, глядя в телевизор, восхищаться белорусским «Батькой». В любом случае Максим Хорошин – такой же русский человек, как любой из нас. И, значит, в плачущего инвалида лукашенковские каратели тоже могли бы превратить – вас, меня, любого нашего московского знакомого вне зависимости от взглядов, гражданской позиции, рода занятий. Это не Нагорный Карабах, это почти Россия, и в этой почти России полицейщина во имя политических целей калечит русских людей. Два месяца назад, наверное, имело смысл спорить о «нашей и вашей свободе», о взглядах Светланы Тихановской, о российско-белорусской интеграции, о чем угодно – но белорусскому менту хватило сил и таланта обессмыслить все давние споры. Тихановская может быть каким угодно слабым