Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

нормами и массовый выход на улицу. Но странно было бы не отдавать себе отчета в том, что людей сейчас запирают дома те же самые люди, которые и безо всякого коронавируса с удовольствием бы всех заперли. Часть российского общества ждала наступления власти на гражданские свободы последние лет двадцать, но вряд ли кто-то мог думать, что самый масштабный с раннесоветских времен отъем свобод произойдет так буднично, в рабочем порядке, мало того что не встречая протестов, так еще и под аплодисменты в том числе даже критиков власти, а общественное порицание нарушителей, будь то шашлычники или верующие, впервые за десятилетия станет буквально общенародным делом – да, государственные аниматоры тоже работают, но в их услугах впервые нет нужды, люди сами с удовольствием будут разоблачать тех, кто вышел без разрешения, это консенсус.

Поведение власти традиционно бестактно. О народе как о досадной помехе она никогда не говорила так открыто и так навязчиво, но тут большого открытия нет – что мы, не знаем, что ли, российскую власть? Даже когда она совсем срывается на тон «ты огорчил герра коменданта», именно сейчас ее можно оправдать – впервые за десятилетия (вот чуть ли не, опять же, впервые с 1945 года) цель у власти бесспорно благая. Но почему-то для слишком многих, кажется даже, что для всех, бесспорность цели отменяет любые вопросы о средствах, а такие вещи нужно проговаривать открытым текстом: бывает, что со злом вынужден сражаться и злодей, и злодеем от этого он быть не перестанет. Ограничение свободы честных граждан – зло, которое остается злом, даже если творится во имя добра. Слежка за людьми – зло. Ложь – зло. Цензура – зло. Советская ненависть к обывателю – зло. Творя сегодня зло во имя добра, любой российский чиновник и любой российский силовик не имеет права забывать о том, что он творит зло, и гражданин, чьей гражданской ответственностью и обязанностью в эти жуткие дни стала покорность, не имеет права забывать, что покорность не может быть естественным состоянием гражданина, и та жизнь, которая началась сейчас – ненормальна и унизительна. Да, никто не предложил альтернативу сделке «свобода в обмен на здоровье». Скорее всего, такой альтернативы просто нет. Но, по крайней мере, не нужно прятаться от того, что эта сделка именно такова. Если для власти это всего лишь стресс-тест, то для гражданина – беспрецедентное надругательство над основами его бытия. Наивно было бы просить власть быть сейчас более ответственной, милосердной и честной – нет, конечно, такой она не будет никогда, но пусть и она подумает о том, как этот трагический период скажется на будущих ее отношениях с гражданами, и не выйдет ли так, что не подвиг врачей, и не спасение от голода (которое, кстати, гарантировано ли?), а вот эти унизительные QR-коды и публичное хамство про «особо одаренных» останутся в народной памяти как главное, что происходило этой весной. Мы знаем, что от нас сейчас требуется мыть руки, не трогать лицо и сидеть дома. Но стоит поставить через запятую кое-что не менее важное – не забывать, что достоинство человека остается неотъемлемой ценностью в любом аду, и что свобода ненамного менее ценна, чем жизнь, и прямо сейчас беспрецедентную жертву приносит не только валящийся с ног на своей работе врач, но и любой человек, запертый дома, и уважать этого человека – долг власти, о котором она очень зря не думает.

Новая жизнь, в которой все по-старому

3 июля 2020

Обнулили, значит, Путина-то нашего.

Естественно, возникает вопрос, как теперь быть. Началась новая жизнь, смысл которой заключается в том, что все остается по-старому – графически, наверное, это можно изобразить в форме оптической иллюзии, которая сама по себе хороша всем, кроме того, что в реальности ее соорудить невозможно, но особенности российского бытия в наше, по крайней мере, время не таковы, чтобы ориентироваться на реальность, да и что она такое; вот даже если взять три месяца коронавируса и попытаться в них отделить настоящее от выдуманного, а выдуманное от кажущегося, можно сойти с ума – объективный сюрреализм невиданной прежде ситуации сочетается с реальными человеческими неприятностями в диапазоне потерь от здоровья и жизни до денег и работы, и все это накрыто российской пиарократией, которая давала о себе знать то попытками спрятать дагестанские (и только ли их?) смерти, то интригами вокруг Собянина, то болезнью Мишустина, то путинскими «обращениями к нации», то парадом, да и поправочное голосование – туда же, конечно. Частью настоящее, частью выдуманное, частью кажущееся, и невозможно отделить одно от другого. Заметим, что и общество, и власть оказались в этой новой ситуации впервые и одновременно. В какой-то мере она поставила их в одинаково новые условия. Понятно, о власти и обществе не скажешь, что они пережили коронавирус вместе, нет – возможности у общества и у власти разные, но реакции вполне одинаковые – и те, и другие видят новую жизнь впервые и ориентируются в ней одинаково наощупь.

***

14 мая 1972 года у фонтана перед Музыкальным театром Каунаса сжег себя 19-летний ученик вечерней школы Ромас Каланта. Это был максимально отчаянный жест протеста против советской оккупации Литвы. Ромасу Каланте жизнь в Литовской ССР казалась невыносимой, и он покончил с собой. Современная Литва заслуженно чтит его как национального героя, он посмертно награжден орденом, на месте его гибели поставлен памятник. Тут все понятно, и это бесспорная часть сюжета. Спорная – немного скользкая, но давайте поскользим. Пройдет восемнадцать лет после самосожжения Каланты, и Литва провозгласит независимость, пройдет еще два года (суммарно – двадцать лет после самосожжения), и Литва станет независимой де-факто. Если бы Ромас Каланта себя не сжигал и остался жив, независимость родной республики он встречал бы мужчиной чуть под сорок, у которого еще было бы многое впереди – в жизни, в самореализации, в каком-то труде на благо Литвы, возможно, в политической карьере, в чем угодно. Понятно, что его образ и его судьба вдохновляли тех литовцев, которые в конце восьмидесятых выходили митинговать за независимость, а в январе 1991-го останавливали советские танки, но, откровенно говоря, если бы Каланта остался жив, тем литовцам и без него хватило бы имен и образов, которые вдохновляли бы их на борьбу за независимость.

Можно предположить, что без самосожжения Ромаса Каланты независимость Литвы так никогда бы и не наступила, но нет; мы понимаем, что в стремлении к отдельному от Москвы существованию Литва была несопоставимо