Социальное дистанцирование. Национал-куколдизм как кровоизъявление - Олег Владимирович Кашин

пассионарнее, чем Белоруссия и Узбекистан, но и те, и другие (и третьи, четвертые, вообще все) стали независимыми примерно в то же время, что и Литва, несмотря на то, что ни узбеки, ни белорусы не сжигали себя, протестуя против советской империи. Можно, конечно, и противопоставить: вот он сгорел, герой, а те, которые не стали себя сжигать, конформисты и трусы, но нет, это прямая неправда. В Литовской (да и в какой угодно, включая нашу несчастную советскую федеративную) ССР выживали не только конформисты и трусы, тоталитаризм того времени, в которое жил и умер Ромас Каланта, не требовал от каждого человека какого-нибудь сложного морального выбора, и среди тех литовцев, которые себя не сожгли в 1972 году, или раньше, или позже, абсолютное большинство составляли не те, кто шел служить в КГБ или делал партийную карьеру, а обычные обыватели, не соучаствовавшие ни в злодействах, ни в лжи, и строившие свою жизнь в предложенных обстоятельствах, и если их противопоставлять Ромасу Каланте, то только вот так нейтрально. Они не совершали подвигов, но дожили до независимости и стали ее бенефициарами. Он сгорел на площади и даже памятник на свою могилу смог получить спустя только девять лет. Что выберешь ты, юзернейм?

Давайте еще чуть более по скользкому. Жизнь в Литовской ССР невыносима, это да, но почему? Красный флаг вместо желто-зелено-красного, закрытые границы, цензура, товарный дефицит, однопартийная система, слишком много приезжих, включая военных. Очевидно, это отвратительно. При этом: что в этом списке такого, что делает жизнь по-настоящему невыносимой? Ответ ужасный, но – ничего. Пошлости про колбасу, народное хозяйство и социальные гарантии опустим, но где-то в примечаниях они, конечно, тоже должны быть, потому что все-таки голод и нищета более убедительные признаки невыносимой жизни, а их-то в Литовской ССР и не было. Вот и думайте.

***

Похожа ли Российская Федерация Путина на Литовскую ССР семидесятых – да, разумеется. Ни там, ни там нет ни голода, ни нищеты. В остальном в Российской Федерации все, конечно, значительно лучше – нет ни чужого флага, ни чужих солдат, ни товарного дефицита, и даже некоторые границы открыты, можно уехать. Но можно ли назвать жизнь в Российской Федерации при Путине невыносимой? Да, безусловно (уж уехавший из Российской Федерации автор знает, о чем пишет). Но можно и не называть (и наверняка среди оставшихся в стране читателей таких найдется достаточно). Невыносимость жизни в Российской Федерации при Путине устрое-на так же, как коронавирусный карантин – что-то правда, что-то кажется, а что-то внушила пропаганда. Тут, вероятно, напрашивается вывод, что не надо горячиться, как иные литовцы прошлых лет, и лучше подождать по-настоящему новых времен, но это и так понятно, а из менее очевидного – если у вас ощущение невыносимости, пожалуйста, не отказывайте и власти в том же ощущении. Вот персонально Путину не отказывайте.

Тем более что (при всем уважении к недовольной части общества) ощущение невыносимости, когда его переживает Путин, гораздо сильнее влияет на жизнь страны, чем если бы речь шла о любом из нас. Мы наблюдаем Путина непрерывно двадцать лет, мы помним то, что называлось стабильностью, и понимаем, как та стабильность отличается от того, что есть теперь. Не будет натяжкой назвать саморазрушение власти, новый виток которого начался в январе, самой отчаянной по меркам Путина попыткой преодолеть невыносимость – невыносимость так и не построенной системы, которая могла бы существовать и без него, невыносимость висящей (и никуда не девшейся после обнуления) над ним проблемы будущего преемничества, невыносимость всех страхов, включая внешнеполитические и экономические. Это такая же скользкая идея, как и «а если бы тот литовец себя не сжег», но давайте еще раз поскользим и предположим, что если бы Путин не предпринимал этих суетливых шагов по сохранению власти, власть была бы устойчивее, чем теперь, и государство было бы устойчивее, и персонально Путин. Ей-богу, если бы он все эти годы просто учил санскрит или, скажем, занимался защитой памяти о 1945 годе, это бы и была та стабильность, от которой он так саморазрушительно избавился. Самая неприятная правда состоит в том, что общество даже в недовольной его части за двадцать лет нормально приспособилось ко всему и научилось жить при Путине (возможно, именно поэтому избыточной и бессмысленной кажется буквально вся оппозиционная активность). Единственный, кто не научился жить при Путине – сам Путин. И какой тут может быть вывод, единственный: ему же хуже. А нам-то что?

Очковтирательский консенсус

10 августа 2020

Начнем с очевидного. В 2020 году быть «за вашу и нашу свободу» – стыдно. Во времена польских восстаний 150 лет назад наши непуганые идиоты еще имели на это право (потом их детей поубивают в 1917-м – что ж, хотя бы на этом основании отцам прощение). В 1989-91 годах интеллектуально девственные советские интеллигенты тоже, очевидно, еще могли болеть за Литву. В 2014-м уже поколение ныне живущих при желании, которое было далеко не у всех, смогло убедиться, что из боления за Украину как-то само собой вытекает «слава героям АТО», «убивай колорадов» и «в СБУ разберутся». Но это тоже было шесть лет назад, давно, времени, чтобы разобраться и понять – сверх меры. И если теперь кто-нибудь русский заводит «живе Беларусь», ему нужно просто плевать в лицо, ничего больше он не заслуживает.

Да, наверное, это очень сложнорешаемый парадокс империи, когда империя – это ты сам, то есть любое стремление орбитальных народов к свободе подразумевает отрицание и тебя персонально. Ну вот как Кундера в свое время не смог поставить в театре «Идиота», обнаружив в нем что-то неприемлемо русское – увы, обычный российский интеллигент, не особо переживая, встал бы в этой ситуации перед Кундерой на одно колено, и можно было бы сказать, что наше счастье, что вместо обычного интеллигента напротив Кундеры оказался наш гениальный поэт, аттестовавший его как «глупое чешское быдло» – но особого счастья тут нет, наоборот: хоть поэту и выпало стать главной литературной фигурой для отечественной интеллигентной молодежи девяностых и нулевых (в десятые, увы, его творчество переехало в пролетарские «Одноклассники»), в массовой памяти осел прежде всего нетипичный эмигрантский успех, а вовсе не национальная рефлексия. С ней у нас все на том же уровне, что и во времена польских восстаний – любой чужой национальный ренессанс по умолчанию вызывает восторги даже при стопроцентной гарантии дальнейшей дерусификации – этой проблемы в российском интеллигентском сознании просто нет. Быть единственным в мире народом, чья