Исповедь дьявола - Софи Баунт

– Глеб уходил наверх в компании каких-то девиц, – кричит мне на ухо Дремотный.

Мне эта новость не нравится, ибо кажется подозрительной: подобные похождения не в духе Глеба.

Надо бы выяснить, как он.

Я нахожу Гительсона на втором этаже. В гостевой спальне. И в объятьях трех наглых девушек, которые явно его споили до бессознательного состояния. Сначала я собираюсь закрыть дверь, чтобы не мешать им, – но сомневаюсь, правильно ли поступаю, ведь Глеб не бабник, и не факт, что под утро он обрадуется тому, что переспал с тремя незнакомыми девушками, которые, к слову, тоже пьяные до невозможности. Вдруг они забудут про презервативы или скажут завтра, что он их изнасиловал… да черт его знает, что им может в голову прийти, когда протрезвеют.

Надо прекратить эту вакханалию.

– Глеб, – зову его, когда одна из девушек засовывает свою руку ему в штаны.

Он даже не отзывается, целуется с другой девчонкой, и возникает ощущение, что в стакане Глеба сегодня оказался не только алкоголь.

Третья мадемуазель переводит на меня замыленный взгляд.

– Вы ему что-то подсыпали? – спрашиваю я у нее.

– Свали, – фыркает она в ответ, пока другие смеются. – Он всем доволен.

Я закатываю глаза и под недовольные женские возгласы стягиваю с Глеба одну из девушек, вцепившись в ее черные кудри.

Возможно, будь эти вертихвостки более трезвые, то отлупили бы меня втроем, но они едва на ногах держаться, так что растолкать их не составляет особого труда. Закинув руку Глеба себе на плечо, я поднимаю его с кровати. Он вмиг наваливается на меня. Я едва не падаю. Чтобы он проснулся, впечатываю ему звонкую пощечину. А ему пофиг! Он даже не трет место удара, лишь бурчит под нос и утыкается лицом в мое плечо.

Нет, они точно что-то ему подсыпали! И себе заодно. Идиотки.

Не обращая внимания на вопли обиженных девушек, я застегиваю серый ремень на штанах Глеба и веду парня в ванную комнату напротив спальни. Если потребуется, запихну этого алкоголика под холодный душ, чтобы пришел в себя. Глеб то и дело спотыкается, и я возмущаюсь на него, потому что держать его тушу не так-то просто – он пусть и не качок, но высокий, и весит килограмм под девяносто.

Я заталкиваю его за дверь в ванную комнату, и он прилипает к белой плитке стены, скатывается на пол безвольной тряпкой.

– Вставай, пьянь! – ругаюсь я. – Умывать тебя будем.

Клянусь, я бы могла назвать эту ситуацию веселой, видя, как Глеб собирается вздремнуть на коврике перед душем, но случается нечто такое, что я и представить бы не смогла, не увидев своими глазами.

Я не сразу замечаю девушку у зеркала. И уж тем более не сразу осознаю – словно мой мозг отказывается воспринимать картинку – что на зеркале кровь.

Цифры…

Девушка оборачивается ко мне. В ее руках нож, и с лезвия капает кровь. Один глаз девушки… из него тоже течет кровь. Ее пальцы, ее лицо…

– Мариам?.. – хриплю я в ужасе.

***

– К-как-кого хрена… – заикаюсь я, – Мариам!

Я осторожно подступаю к ней, раздумывая, как отобрать у девушки нож, пока она себя не убила. Черт знает, что у нее в голове! Этот нож может и в моем глазу оказаться!

– Что ты натворила? – в ужасе бормочу я. – Зачем? Почему?

Она крепко сжимает нож в руке, и я не сомневаюсь, что лезвие в любой момент окажется у нее в груди.

– Пожалуйста, брось нож, давай поговорим, – умоляю я, пытаясь заставить собственный голос не дрожать. – Что бы ни случилось, это не стоит твоей смерти, поверь.

Я безнадежно стараюсь завладеть вниманием девушки. Она будто в трансе. Здесь явно не обошлось без той дряни, созданной Глебом, ибо состояние Мариам подобно мощному дурману.

Но зачем Кровавому фантому ее смерть? В чем она виновна?

Ужас приковывает меня к полу. Я понимаю, что нужно бежать за помощью, но незримые щупальца вырываются из-под земли, обвивают тело и десятиголовой гидрой вцепляются в мою душу, сердце, конечности, рассудок…

Возникает ощущение, что я сама застряла между светом и мраком, переступила пределы жизни и очутилась вне ее.

– Ты не понимаешь, – плачет девушка, крепко сжимая нож. – Они знают, они расскажут… если я этого не сделаю, все узнают…

– Узнают о чем? – осторожно уточняю я.

Раз Мариам способна соображать и говорить, значит есть шанс ее остановить. Надо задавать больше вопросов. Вдруг получится до нее достучаться?

Вещество в любом случае безумно сильное, учитывая, что она не стонет от боли, а собирается довести дело до конца, параллельно общаясь со мной.

– Я отвратительна, – рыдает она. – Я не заслуживаю жить.

– Это не так! – кричу я. Самоконтроль дает сбой. – Остановись, еще не поздно!

Мариам оборачивается к зеркалу с кровавыми цифрами, и по громкому всхлипу становится ясно: для нее все закончилось в тот момент, когда она искалечила себя, лишив одного глаза.

Красавица вроде Мариам не справится с подобной ношей, ей проще умереть…

Меня охватывает предсмертный холод.

Слишком поздно.

Мрак ее поглотил.

Я понимаю, что диалог бесполезен, и решаюсь на отчаянный шаг, – подбегаю к девушке и вцепляюсь в руку с ножом, изо всех сил пытаясь вырвать инструмент ее самоубийства, наплевав на собственную безопасность.

Мариам выворачивается, но мне почти удается раскрыть ее пальцы, – и я уже касаюсь ручки ножа, еще чуть-чуть… Ладонь девушки намертво сдавливает холодное оружие, и я отшатываюсь, получая порез нескольких фаланг.

Дьявол!

Воспользовавшись моим замешательством, Мариам завершает, что ей приказано.

Нож по рукоятку входит ей под ребра.

Спустя несколько секунд девушка замертво падает на пол. По плитке ползет лужа крови.

***

– Стой, дай сниму! – восклицаю я, пытаясь стянуть с Глеба ботинок.

Я побоялась отправлять его домой в таком неадекватном состоянии, и мы вместе вернулись в мою квартиру. Перешагнув порог, он скинул всего один ботинок, а во втором пошел дальше, оставляя куски снега на паркете.

– Да подожди же ты!

Я хватаю его за ногу и наконец-то умудряюсь развязать его шнурки и стащить чертову обувь. Глеб теряет равновесие и с грохотом падает на пол.

– Твою мать! – негодую я, поднимая его.

Парень бродит как в тумане – но это еще полбеды. При любой возможности он целует меня куда попало: то в лоб, то в щеку, то в макушку – где успевает, и лезет обниматься, тискает меня, как мягкую игрушку.

Я не чувствую от него опасности. Вряд ли он на