Хродир Две Секиры - Егор Большаков

В глазах Ремула на миг мелькнуло что-то светлое – мелькнуло, и тут же растворилось.

– Замечал, – медленно сказал он, – и это понятно: в такие минуты рядом стоит сам Фебул, диктуя нужные слова – ведь на самом деле стихи пишут не люди, люди их лишь записывают; истинный Автор стихов – сам Фебул…

Востен усмехнулся:

– Я, если позволишь, немного тебя поправлю, – сказал он, – Фебул не рядом стоит. Фебул в это время в тебе находится. То есть Он сливается с тобой, или, если точнее – ты сливаешься с Ним, растворяешься в Нем – Он всё-таки, будучи Богом, более объемен, чем ты.

Ремул вдруг посерьезнел – похоже, он и раньше задумывался над этим вопросом, и слова Востена явились для него неожиданным, но вполне понятным ответом.

– Никогда не задумывался, – продолжил Востен, – почему стихи бывают и настолько хороши, что способны восхитить любого читающего, способны пробудить в нём те чувства, что вложены в строки – но бывают и откровенно плохи, настолько, что даже рабы на латифундиях не сочтут их стихами? Автор-то у всех стихов один – Фебул, и, значит, все они должны иметь частицу божественного; отчего же они столь различны?

Ремул покачал головой и сказал:

– У нас вроде не поэтический диспут, – ферран взглянул на колдуна с укоризной, – мы обсуждаем конкретное событие, произошедшее с Хродиром. Что до твоего вопроса, могу предположить, что не все поэты одинаково склонны к восприятию Фебула – у некоторых больше божественного, у других – больше от себя…

– Если быть более точным, – перебил его Востен, – не во всех поэтов Фебул может войти одинаково полно. Чем полнее Фебул заполняет душу поэта – тем более божественный стих выходит.

Востен воздел палец, глаза его лучились, будто у жреца, совершающего важное священнодействие.

– Я еще раз спрашиваю, – сказал Ремул, – при чем тут Хродир?

– В него вошёл Красный, – глаза Востена приняли обычное выражение, и темп речи колдуна несколько ускорился – так говорят учителя, потерявшие терпение к нерадивым ученикам, не понимающим объяснения даже не с первого раза, – вошел настолько, насколько Хродир может его воспринять. Как оказалось, наш рикс способен вместить его в достаточно серьезной мере – настолько, что божественное сознание почти вытесняет человеческое, – слово «сознание», отсутствующее в таветском, Востен произнёс по-мирийски, и понял его только Ремул; таветские женщины уловили суть сказанного, но незнакомое слово, похоже, их смутило – речь всё же шла о сакральных вещах, коснувшихся близкого им человека.

Внимательно слушающая Фертейя нахмурилась и уточнила:

– То есть Хродир был Красным в это время? – она недоверчиво склонила голову, – но Хродир – не крофтман, он не может впускать в себя духов…

– А Красный – не дух, – сказал Востен, – а сын Бога. Он не имеет своего тела, но может вселяться в тело человека или многих людей сразу, и действовать их руками. Что до того, что Хродир – не крофтман, то это не совсем так. Выражаясь по-мирийски, я бы сказал, что Хродир – это жрец-мистерик, и он вполне в состоянии впустить в себя Бога, став таким Богом на время.

Фертейя покачала головой, опустив взгляд – похоже, для нее было несколько сложно то, что пытался объяснить Востен, и таветка, желая разобраться в высоких материях, не желала демонстрировать Ремулу или Хелене свое непонимание. Хелена слушала с интересом, и, кажется, поняла чуть больше – сказалось то, что Ремул уже три года рассказывал ей о ферранских и даже мирийских обычаях. К тому же она просто видела всё своими глазами на Утгановом Холме, и прекрасно помнила, как Хродир пусть недолго, но был не-Хродиром.

– Красный сам вошёл в Хродира? – спросила Хелена, – или ты ему помог?

Востен улыбнулся:

– Я помог, – сказал колдун, – Хродир бы и сам Его впустил, но Хродир не умеет правильно звать такие силы – он же, как верно сказала Фертейя, не крофтман, а рикс. Зато я – крофтман.

Фертейя вздохнула:

– Никогда не слышала о крофтмане, который способен впустить духа не в себя, а в другого человека, – сказала она, облизнув пересохшие от волнения губы, – впрочем, я никогда не видела крофтманов той силы, какую ты, Востен, показываешь.

Фертейя замолчала и положила руку на грудь лежащего на спине Хродира. Широкая грудь рикса плавно вздымалась и опадала в такт дыхания спящего, и Фертейя переложила ладонь на щеку, а затем на лоб мужа – проверяя, нет ли у того жара.

– И почему же он сейчас спит? – спросила она.

– Если очень простыми словами – потому что устал, – сказал Востен, – а если нужно более полное объяснение… – колдун сделал паузу, выжидательно глядя на Фертейю.

– Нужно, – сказала Фертейя.

– Красный – сын Сегвара, сын Бога, – сказал Востен, – он просто гораздо больше любого человека, гораздо его сильнее. Человеческое тело слабо для тех усилий, которые прилагает в бою Красный; да к тому же та ярость, на которую способен Красный, обычного человека просто сожжет изнутри.

Глаза Фертейи расширялись от ужаса во время этого объяснения колдуна, и она воскликнула:

– То есть ты, Востен, подвергал Хродира опасности? Разве может человек – пусть даже Хродир – вместить Бога? Разве не погибнет он при этом сам?

Востен выставил вперед ладони успокаивающим жестом.

– Человек может погибнуть, – сказал колдун ровным голосом, – если вместит Бога целиком. Я не зря рассказывал о поэтах и Фебуле – Бог может по-разному присутствовать в человеке, но никогда не вымещает полностью человеческую суть своей.

Фертейя фыркнула негодующей дикой кошкой:

– Ты не сравнивай поэзию и бой, – сказала она, – я не могу себе представить, чтобы поэт мог напрячь свои силы до полного истощения, создавая стих. А вот воин может напрячься сверх меры – не сам воин, а его тело, раз в нем находится Бог.

– Именно поэтому, – перебил ее Востен, – я сделал так, чтобы Хродир как можно меньше пострадал от слияния с Красным. Во-первых, Красный вошел в Хродира далеко не всем своим существом, не заменил собой душу Хродира до конца. А во-вторых, я сделал так, чтобы Красный покидал Хродира не сразу – иначе бы Хродир потерял сознание от истощения еще до конца битвы у Утганова Холма – а постепенно. Полностью