Прозрачные горы - Виталий Владимирович Пуханов

чего затевалось всё это безумие,

                        о котором сложат легенды,

Сто раз переврут и перепутают кровавые события меж собой,

Чтобы старик столетний слепой мог сказать:

«Ребёнком видел я Иггдрасиль, ствол лежал над морем,

                              не касаясь воды,

И мертвецы двигались по нему взад-вперёд».

«Нация не погибнет…»

Нация не погибнет,

Если в День независимости

Мальчик из техасской школы прочитает

Неумелое стихотворение собственного сочинения

                        «Героям Аламо».

Не устыдится жалкого пафоса

Слов о подвиге безвестных мужчин в гражданском платье,

Смешно отдающих честь джентльмену в кружевной рубахе.

Прочтёт под насмешки ровесников.

Запинаясь, глотая слова,

В праздничный день разделит с мёртвыми героями

Одиночество поражения и горечь победы,

Отягощённой здравым смыслом предательства.

«Дальше скрывать невозможно: это и была война…»

Дальше скрывать невозможно: это и была война.

Не фестиваль молодёжи и студентов, а война.

Не толстые литературные журналы, а война.

Не секс, рок-н-ролл и бифштекс с кровью, а война.

Если враг не сдаётся, с ним танцуют танго,

Читают ему эмоциональные стихи,

Кормят куриными ножками с хрустящей корочкой,

Водят гулять вдоль моря, держат нежно за руку.

«Посмотри, враг, как прекрасен мир!» – говорят вкрадчиво.

И устыжённый враг понимает, что нет никакой войны,

Это его персональная паранойя, а мир, нежный и хрупкий,

Тянет к нему безоружные руки.

Война окончена. Это и была война.

«На детских утренниках нас наряжали…»

На детских утренниках нас наряжали

В костюмы индейцев навахо.

Мы танцевали и пели,

Читали стихи о красоте родной земли

На языке индейцев навахо.

Мы никогда не видели живого индейца

                        в национальном костюме.

Несколько теней подметали двор,

Одна молчаливая индианка мыла полы

И включала школьный звонок.

Мы учили язык навахо до восьмого класса.

Мы помнили, что когда-то пришли в их земли.

Наши родители морили навахо голодом,

Расстреливали, уничтожали на каторжных работах.

Мы никому не причинили зла, мы были дети!

Да и некому было уже причинять зло.

Когда мы выросли, один из нас сказал:

Я – навахо! А потом другой и третий.

Мы разделились, и началась между нами война.

Однажды навахо победили

И велели побеждённым забыть язык отцов,

Потому что это язык захватчиков и убийц.

Но это наши отцы!

Все, кто хотели жить, стали навахо,

Остальных убили, перерезав горло

По древнему индейскому обычаю

Горбатым ножом с рукоятью из оленьего рога.

«Дети Донбасса, помните…»

Дети Донбасса, помните:

Ваши жизни спасены дорогой ценой.

Мы стали изгоями, наши дети – беженцы.

Мир, который мы строили трудом и любовью, разрушен.

Мы лишились дома и всего, что нам дорого.

Мы не придём на могилы родителей.

Не остановимся на минуту в сквере первого свидания.

Не заглянем на огонёк в гости к старому другу

                        на соседней улице.

Теперь мы чужие. Чужие везде и всем.

Наша жизнь изменилась навсегда.

Но мы не жалеем.

Жизнь незнакомого человека, попавшего в беду, бесценна.

Жизнь чужого ребёнка ценнее жизни родного.

Просто помните.

Учитесь на четвёрки и пятёрки, слушайтесь папу и маму,

                        если они живы.

Вырастайте здоровыми и счастливыми людьми.

Становитесь врачами, учителями, учёными,

                  художниками, поэтами.

Замените тех, чьи судьбы были уничтожены,

Когда спасали ваши жизни.

«Школьники поймали диверсанта…»

Школьники поймали диверсанта.

Он нарушал правила светомаскировки:

                  не зашторивал окна по сигналу

                        «Воздушная тревога!»

Школьники позвонили в дверь и сказали:

            «Вам срочная телеграмма, молния!»

Диверсант открыл дверь, и школьники повалили его на пол.

– Зачем ты подаешь сигналы врагу?

Чтобы он бросал зажигательные бомбы на крышу

                        нашего дома? —

Спросили школьники диверсанта.

– Мои мама и папа в немецком концлагере, их убьют,

                  если я не совершу диверсию, —

Ответил диверсант.

Всем стало грустно и жалко его.

У каждого в семье кто-нибудь сидел в лагере:

            дедушка, или отец, или брат, или мать.

Здесь картина обрывается. Мне неизвестно, что было дальше,

А выдумывать не хочу.

«Наберется пять или больше мест…»

Наберется пять или больше мест,

Где я мог быть закопан, утоплен,

Разрублен на куски и сожжён

Или просто обведён мелом на асфальте,

Дощатом полу, дырявом линолеуме,

Если бы был настоящим мужчиной.

Пять или более раз жизнь предоставляла шанс

Стать настоящим мужчиной, но меня не устраивала цена.

Знал нескольких женщин,

Они были настоящими мужчинами.

«Однажды к тебе обратятся „генерал Чанг“…»

Однажды к тебе обратятся «генерал Чанг».

Ты оглянешься, но никого рядом не увидишь.

«Принимайте командование, генерал Чанг», —

                  повторят бесплотные голоса.

Как Виталий Владимирович ты ни на что уже не годен,

Предпенсионер, искалечивший себя алкоголем

            и сожалениями о допущенных ошибках.

А как генерал Чанг ещё сумеешь послужить добру и свету

Семнадцать или двадцать минут.

Жизнь генерала на последней войне человечества коротка,

Но ты многое успеешь совершить за минуты,

            к которым шёл всю свою никчёмную жизнь.

«Соберитесь, генерал Чанг».

«В юности верил: новые ботинки знают дорогу…»

В юности верил: новые ботинки знают дорогу,

Надевал и шёл, натирая волдыри.

В новых ботинках было нестрашно ступать, хоть и больно.

Ботинки будили утром и уводили из дома,

                        я доверчиво шёл за ними.

Мы приходили в незнакомое место,

      и ботинки о чем-то договаривались с людьми,

                        я терпеливо ждал,

Потом мы шли дальше и возвращались ночью