Прозрачные горы - Виталий Владимирович Пуханов

                        усталые и пыльные.

Я умывался и протирал влажной тряпкой ботинки,

                        мы ложились спать.

Утром ботинки смотрели на меня и спрашивали: готов?

«Всё, что мы знаем о героях, пересказано ботанами…»

Всё, что мы знаем о героях, пересказано ботанами.

От героя остаются сапоги, мятый пиджак

И безутешная женщина.

Как девочка в маминых туфлях, пройдётся ботан в сапогах.

В пиджаке до колен постоит у окна с сигареткой.

С женщиной чаю попьёт допоздна.

И скажет потомкам: так, мол, и так,

Быть героем непросто:

Сапоги велики, пиджак висит на плечах

И женщина «нет» говорит.

«Каждый юноша, независимо от способностей и природных данных…»

Каждый юноша, независимо от способностей

                        и природных данных,

Мог стать солдатом великого Рима.

Держать строй, по свистку уступая место товарищу,

Перемещаясь организованно вглубь строя

            с ранением или невредимым.

В строю нужны все: и те, кто убивает,

          и те, кто неизбежно будет убит.

От тебя ничего не потребуется,

          кроме мужества держать строй.

Если прозвучала команда «держать строй!», дела плохи.

Если команда «держать строй» прозвучит трижды,

Битва проиграна.

«Говорят, кровь героя различают на вкус…»

Говорят, кровь героя различают на вкус.

Говорят, она горит, как спирт.

Кровь героя закипает в жилах от ярости.

Попадая в глаза врагу, ослепляет.

Кровь героя быстро бежит, сращивая раздробленные кости.

Раны героя заживают мгновенно.

Формула крови героя – священная тайна.

С кровью труса всё более-менее ясно.

Рядовой гематолог прочтёт в крови нестроение

С лейкоцитами, тромбоцитами, сахаром, железом,

                  прочим незримым составом.

Кровь труса густеет от страха,

Ноги становятся ватными, дыхание перехватывает.

Во всём виновата кровь, в душе он храбрец.

Раны труса гниют и болезненно заживают.

Тело страшится проникновения металла.

Трус бежит и кричит от ужаса против собственной воли.

Это в нём кричит его кровь.

Кровь – самое сильное в человеке, самое древнее,

                        кровь почти бессмертна.

Передаётся от прадеда к деду, от деда к отцу, от отца к сыну.

«У каждого мужчины в горах или в лесу…»

У каждого мужчины в горах или в лесу,

У моря на скале, или среди песков,

Или среди вечных снегов

Живёт одинокий отец.

Когда мужчину предают друзья, когда преследуют враги,

Раненый, он бежит, бежит и падает без чувств

На пороге отцовской хижины, или мазанки, или землянки,

                        или палатки.

А когда приходит в себя, видит рядом с постелью

                  кружку чая и миску каши.

Отец ушёл рано утром на охоту, или уплыл в море,

Или побрёл в дальние пески за змеями,

Или побежал на лыжах догонять собственное безумие.

Неизвестно, когда вернется отец.

Жаль, не увиделись.

Ничего, в следующий раз.

«В бывших когда-то великими странах…»

В бывших когда-то великими странах

Бывает недолгий, но прекрасный период вырождения.

Счастлив тот, кто застал это время,

Видел и лично знал вырожденцев.

Особо заметны среди них высокие мужчины

В поношенных пальто и разбитой обуви.

Похожие на деревянных кукол с оборванными веревками,

Они движутся нескладно, приподнимая шляпу,

                  и слегка кланяются знакомым,

Если на голове имеется шляпа.

Они часто извиняются и улыбаются.

Их женщины сидят с поджатыми губами,

                        держат сумочки на коленях.

Потом вырожденцы куда-то исчезают.

Улицы заполняют низкорослые люди,

Они ни с кем не здороваются, вечно спешат,

Но жизнь понемногу налаживается, всё вокруг возрождается,

Становясь недобрым и чужим.

«Сталинисты начала девяностых одевались отвратительно…»

Сталинисты начала девяностых одевались отвратительно.

Не числили обувь, не мыли голову.

Карманы пиджаков и брюк были засалены и оттопырены.

Они предлагали убивать людей бескорыстно

Во имя всеобщего счастья.

За ними никто не пошёл.

Пошли за теми, кто предлагал обкрадывать

                        бескорыстно людей

Во имя счастья немногих, кому повезёт.

А представь, подъезжает модно одетый такой сталинист

                        на стильном авто,

Сверкает белыми зубами,

                  волосы коротко острижены и блестят.

Как в тридцатые годы.

Другой совсем разговор.

«В детском доме живут грустные вампирчики…»

В детском доме живут грустные вампирчики.

Утром им наливают в миску порцию свиной крови,

Холодной и невкусной.

Они смотрят в сумрак за окном

На счастливых домашних вампирчиков.

Ночью мамы и папы возьмут их на охоту.

А сироты останутся лежать в холодных кроватках

Без сна до утра.

«Возвращались из Парижа в Москву рейсом №№…»

Возвращались из Парижа в Москву рейсом №№ —

Три с половиной часа полёта.

Время подозрительно медленно шло.

Так уже было однажды. Точно!

Папа и мама сдуру взяли меня с собой

На последний сеанс. «Клеопатра» с Тейлор Элизабет.

Три с половиной часа длилась картина.

Помню себя пристёгнутым в душном кресле,

Сдавленный папой и мамой справа и слева,

Сидел не дыша.

Невыносимый полёт чужой фантазии на историческую тему

С эротическими блёстками.

Всё время хотелось «воды», как тогда говорили,

И в туалет.

Шумело в ушах,

Дыханье людей учащалось,

Но крики и стоны – только с экрана,

Такие, да-да, были тогда времена.

Не помню, как приземлились, как дотащились домой,

Но и спустя двадцать лет на вопрос:

                        «Будешь смотреть „Клеопатру“?»

«Нет», – отвечал.

«Нас отвели классом в кинотеатр „Ровесник“…»

Нас отвели классом в кинотеатр «Ровесник»

И показали, как всё было.

Хрясь! – по левой руке