Прозрачные горы - Виталий Владимирович Пуханов

бенефициары неизвестны.

Догадываюсь, что боги, как и я,

Наёмные работники.

«Один поэт прямо спросил, считаю ли я его убийцей?..»

Один поэт прямо спросил, считаю ли я его убийцей?

Я ответил, что не имеет значения, кем его считаю я,

Важно – кем себя считает он сам.

И если сейчас по каким-то личным причинам

Ему неудобно считать себя убийцей, то я подожду столько,

                  сколько потребуется,

Потому что уважаю его выбор и добрую волю.

Поэт не оценил широты моих взглядов, удалил из друзей.

Действительно, зачем нужен друг,

                  который не способен

            назвать тебя в лицо убийцей?

«Спросишь, был в жизни моей счастливый ли день?..»

Спросишь, был в жизни моей счастливый ли день?

Был такой день, длился он год или два.

Тогда за литературу вдруг перестали платить.

Толпы писателей вмиг исчезли,

Опустели редакции, я даже подумал,

Что все эти люди были сотворены

Из денег, которыми щедро платили

За стихи и прозу на закате советской империи.

Я бродил по пустым коридорам,

Редкий ровесник-поэт робко просил прикурить.

Никому, кроме нас, оказалась не нужна вся эта литература,

И мы никому не нужны.

Так и спаслись.

«Русская рифма всегда была инструментом имперской цензуры…»

Русская рифма всегда была инструментом имперской цензуры.

Хочешь сказать правду, говори в рифму.

Или молчи.

И чтоб не в глагольную,

И чтоб точная,

И чтоб небедная,

Иначе молчи.

Говори правду красиво и в рифму.

Какие рифмы подберёшь, такую правду скажешь.

Или молчи.

«Поговори со мной на языке собак…»

Поговори со мной на языке собак.

Мне нравится язык собак.

На языке собак говорят в Сорбонне,

Пишут книги, иногда даже стихи.

А птичий язык забыт.

Поговори со мной, если хочешь,

На языке врага.

Это мой родной язык.

«Мы, черти нерусские, веруем и трепещем в ожидании откровения сынов божьих…»

Мы, черти нерусские, веруем и трепещем

            в ожидании откровения сынов божьих.

Чёрт нерусский спел: «Перемен требуют наши сердца».

В страшных битвах погибли боги и люди.

Мы не помним, чьих богов мы были когда-то черти,

                  не помним языков,

На которых наши боги обращались к нашим людям.

Теперь мы черти нерусские,

Нерусского Бога мы черти.

Русский язык – наш дом.

Нас не уничтожить, не уничтожив русский язык.

Русские черти – пьяные и косноязычные —

Пишут на заборе заклинания с грамматическими ошибками.

«По молодости лет пять проработал нажопником…»

По молодости лет пять проработал нажопником

В одном толстом литературном журнале.

Взяли как пустое место на должность нажопника

Замглавного редактора в его одинокой борьбе с главредом,

Выжившим из ума на почве старости,

Отягощённой фронтовой юностью.

В мои служебные обязанности входило

            облекать замовские «нет»

В редакционную мантру с придаточными:

Возвращал рукописи авторам с благодарностью.

Миссия одноразовая, но благородная, сводилась к тому,

Чтобы принять при случае тяжесть переведённых стрелок

В вероятном конфликте зама и главного в пылу

Тотальной модернизации российской литературы

                  конца девяностых:

Де, молодой виноват, не того под шумок напечатал.

Не пригодился.

Странное дело: иная жопа светлей иной головы.

Сидя на голове, круговыми вращеньями

            нарезали мне пару извилин,

Понял я что-то в писательских скорбных трудах.

Старый редактор ушёл навсегда отовсюду.

Я отправился восвояси.

Сегодня нажопники не в ходу,

Сегодня бьют сразу по голове.

А жаль, хорошая профессия была, благородная,

Многих кормила.

«Я не спрашивал, но она вдруг сказала…»

Я не спрашивал, но она вдруг сказала:

«Мне нельзя алкоголь, табак, чай, кофе, мужчин, мне нельзя».

Она была больна, она так считала.

Никаких признаков болезни в ней не было,

Наверное, потому, что она строго следовала

                  рекомендациям врачей:

Не употребляла алкоголь, табак, чай, кофе, мужчин.

Она сказала мне эти слова лет двадцать назад.

Иногда слышу её голос в голове:

«Мне нельзя алкоголь, табак, чай, кофе, мужчин»,

Думаю, что так и надо жить поэту.

Помнить, что нельзя семью, нельзя друзей, нельзя работу,

Алкоголь, табак, чай, кофе, женщин и мужчин нельзя.

Врачи не запретили ей, кстати, читать стихи,

                  не запретили писать стихи.

И никаких признаков болезни не было в ней,

Кроме, пожалуй, замечательных стихов,

Она писала замечательные стихи,

Её публиковали уважаемые издания

            и журналы с серьёзной репутацией.

«Любить поэзию – её работа…»

Любить поэзию – её работа.

Работа по специальности, училась на филолога.

Платят мало, перспективы туманны.

Но кто-то же должен делать такую работу.

В прокуренных комнатах, в душных аудиториях,

На сквозняке лестничных клеток,

В дождь и в снег, в жару и в мороз,

Любить поэзию какую ни на есть,

В память о ней, в ожидании её.

Стать похожей с годами на поэзию,

Которую любила.

«Молодые поэты брали в кредит…»

Молодые поэты брали в кредит

Любовь, заботу, терпение,

Двести тарелок супа, пятнадцать пар носков,

Оставляя в залог стихи с приметами

Большой литературной судьбы.

И теперь им крайне необходимы публикации,

            премии, общественное признание.

Жалейте поэтов,

Они все должники.

«Мне повезло оказаться заложником…»

Мне повезло оказаться заложником

Чужих экономических стратегий.

Был студентом Литературного института,

Куда четыре года