Прозрачные горы - Виталий Владимирович Пуханов

– Скажи, скажи, что Альенде был предателем!

– А-а-а, – тихо отвечал Виктор Хара.

Хрясь! – по правой руке прикладом.

– Скажи: Альенде – предатель!

Хара молчал.

Мы понимали: Виктор Хара

Никогда больше не сыграет на гитаре.

И нам стало грустно.

Потом на переменах

Заламывали друг другу по очереди кисти рук

И кричали в ухо:

– Скажи, скажи, что Альенде был предателем!

Было больно до слёз, но не сказал никто.

«Дети войны приносили мне один мандарин в больницу…»

Дети войны приносили мне один мандарин в больницу.

Дети войны иногда забывали меня покормить

Или забирали последнего из яслей.

Дети войны покупали картошку на неделю

И варили в мундире,

Тогда в доме была еда.

Дети войны не понимали, что ребёнку нужно много игрушек.

Дети войны молчали в долгой очереди к участковому врачу,

Приводя меня в поликлинику.

Дети войны полагали, что ребёнок всему научится сам,

Ведь они не ходили в школу во время войны.

Спасибо детям войны за любовь, какую смогли дать.

Детям войны было за сорок и под сорок.

Они остались детьми войны навсегда.

«В пятьдесят каком-то году мама ходила…»

В пятьдесят каком-то году мама ходила

На какой-то итальянский фильм.

Там героиня торговала фиалками и пела «купите фиалки».

Маме так понравилась песня, что она пошла ещё раз в кино

И попыталась записать слова песни,

Но не успела.

Тогда мама позвала подругу, чтобы записывать песню вдвоём:

Мама первую строчку, подруга вторую,

            мама третью, подруга четвёртую.

Но подруга не смогла, и мама снова попыталась одна,

                        но не сумела.

Однажды мама шла по улице вечером и услышала,

                  как девушка на балконе

                     поёт «купите фиалки»

               из итальянской киноленты.

Мама остановилась и попросила девушку

            продиктовать слова из песни.

Девушка продиктовала слова с балкона,

                  мама стояла и записывала.

Мама никогда не пела при мне «купите фиалки»,

                        я родился поздно.

Фиалки цвели на подоконнике у мамы.

А почти сорок лет спустя цвели на подоконнике у меня.

Ад толерантен и милосерден к языкам счастья,

                  в них отсутствует слово.

«Где Коля? У него умерла мама…»

Где Коля?

У него умерла мама.

Извините.

Где Миша?

У него умерла мама.

Извините.

Где Гоша?

У него умерла мама.

Извините.

Мы перезвоним,

Мы зайдём в другой раз.

Это несрочно.

Не беспокойте Колю.

Не беспокойте Мишу.

Не беспокойте Гошу.

Судебным приставам, коллекторам, наёмным убийцам —

Всем стыдно: у всех умерла мама.

Все понимают, как это, все подождут, сколько будет нужно.

Никто не потревожит Колю, Мишу и Гошу.

Мальчики под самой надежной защитой в мире.

Их мамы умерли сегодня.

«Мама в бордовой мраморной вазе ждёт, когда её заберут…»

Мама в бордовой мраморной вазе ждёт, когда её заберут.

Бордовый – мамин любимый.

Кладбищенские работы затягиваются.

В городе часто нет света, звучит сигнал воздушной тревоги.

Нужно, чтобы мамино имя

            было выбито на плите тем же шрифтом,

Каким выбиты имена дедушки, бабушки и маминых сестёр.

Это важно, несмотря ни на что.

Я пытаюсь представить мамино ожидание,

Когда за тобой должны вот-вот прийти и забрать,

И вспоминаю, как я ждал маму.

Подбегал к дверям на звук лифта, выглядывал.

Нет, это не мама, это соседка.

Нет, это не мама, лифт остановился этажом выше.

Долго никто не вызывает лифт.

Лифт поехал вниз. Лифт поднимается.

            Лифт остановился на нашем восьмом этаже.

Мама!

Я ждал маму, глядя в больничное окно.

Время посещения давно закончилось,

                  но вот мама появляется в тёмном дворе

                        и машет мне из темноты.

Я ждал маму по средам в интернате.

Для встреч с родителями служила комната без окон

                  с большим столом и стульями,

Похожая на допросную.

Мама приходила несколько раз и сидела напротив меня,

                        наверное, для того,

            чтобы я лучше её рассмотрел и запомнил.

Я рассмотрел маму и запомнил.

Мама всегда приходила ко мне, приходила за мной,

Но мне всегда приходилось терпеливо ждать маму.

Жаль, никто не научил меня сказать маме:

                        «Как же я тебя ждал!»

Нет, не ждал чего-нибудь вкусненького.

Мама приносила обычно сочник, булку с творогом,

                        я ненавидел сочник.

И теперь, когда вижу сочник на прилавке,

                        глотаю комок в горле.

Наверное, мне просто не нравилось слово.

Слово было невкусным.

Могу бесконечно вспоминать,

            где, когда и как долго и мучительно я ждал маму.

Сейчас мама ждёт меня в мраморной бордовой вазе,

Но я не приду, не смогу забрать её.

«Труднее всего давался образ счастливого человека…»

Труднее всего давался образ счастливого человека.

Чувство абстрактное, а передать нужно: кинематограф!

Счастливая мать кудахчет у плиты: «Сейчас, оладушки!»

Влюбленный студент кричит: «Ого-го-го!», скачет козлом.

Но проще и понятнее, когда плачут.

И вот петушок спрашивает зайку:

– Отчего так горько плачешь, заинька?

– Я плачу от счастья, – отвечает зайка.

«Папа как две капли воды был похож на Жерара Филипа…»

Папа как две капли воды был похож на Жерара Филипа.

Когда в летнем кинотеатре показывали «Фанфан-тюльпан»,

Рабочие производственного объединения «Генератор»

Видели в главной роли начальника ОТК.

Поворачивали головы то на белый экран, то на папу,

Но папа давно привык.

Когда по средам папа вёл политинформацию

            и рассказывал о международном положении,

Рабочие ощущали себя в летнем кинотеатре

                        с Жераром Филипом на экране.

Папу любили приглашать