Прозрачные горы - Виталий Владимирович Пуханов

Папа статно сидел за столом, накрытом красной скатертью,

                              и молчал.

Все смотрели на папу.

Фильмы с Жераром Филипом забыты давно,

Но и мне перепало немного счастливой судьбы.

Всё, что есть у меня,

                  что приобрёл и чего добился от жизни,

Всё за одни красивые глаза, за красивые глаза.

Бывает, поверь.

«Однажды отец пришёл в военкомат и спросил…»

Однажды отец пришёл в военкомат и спросил:

«Что мне делать со своей жизнью?»

Усталый военком ответил:

«Забудь, Володя, обо всём забудь».

«А как же: „Никто не забыт, ничто не забыто?“» —

                        продолжал отец.

«Ты ещё не никто, Володя, ты ещё живой,

И твоя военная служба ещё не ничто,

            не до конца проработана историками,

Потому справляйся как-нибудь,

                  раз зачем-то выжил на войне», —

                        продолжал военком.

«Сын есть у тебя, Володя?» – спросил военком.

«Есть, десять лет, боюсь, что дурак», – доложил отец.

«Вот ему и расскажи свою жизнь, в него спрячь её

                        через слова, если правда сын дурак,

                  слова заблудятся в нём, потеряются, сгинут».

Стал мне отец рассказывать про власовцев под Прагой,

            как носили они с товарищем пулемёт «Максим».

Про хлопцев з ли́су, как они в схронах знатно зимовали,

Кашу на свече сутки томили.

Как в печной трубе в селе один заховався.

«Как Дед Мороз?» – спросил я отца.

«Как Дед Мороз», – улыбнулся отец, радуясь,

                  что сын у него дурак,

            не поймёт ничего, не запомнит.

«Дорогой отец, ты плохо воевал…»

Дорогой отец, ты плохо воевал

С ноября сорок четвёртого

По июнь пятьдесят первого.

Потом тебя демобилизовали,

Ты пошел работать на товарную станцию грузчиком,

Чтобы купить костюм, шляпу, ботинки, плащ,

Потому что призывался на фронт подростком

                  в сорок четвертом из Грозного,

Куда вы с бабушкой бежали пешком от самого Кривого Рога.

Ты весил сорок килограммов с хвостиком,

                      вам давали пивные дрожжи,

Разведённые в воде, чтобы быстрее набрали вес

            и могли удержать оружие в руках.

Они вернулись, папа!

Тебя похоронили в конце мая 2011 года

Под ружейный салют, тебе полагался салют,

И ты никогда не должен был узнать, что воевал плохо.

«Правда сделала нас свободными…»

Правда сделала нас свободными.

Сделает счастливыми.

Сделает богатыми.

Правда – лучшая закуска,

Лучшая запивка. Доступная.

Неправда, что правда горькая.

Правду легко отличить от обмана.

Правду невозможно отличить от лжи.

Найдите десять отличий.

Это – правда.

Не бывает правды во спасение.

Спасти никого нельзя.

Все уже спасены, кто не погиб.

Правда всегда с тобой.

Правда останется после тебя.

Универсальная вещь.

Вещь первой необходимости.

Правды не занимать, не возвращать.

Правда – весёлый честный бизнес.

С правдой не пропадёшь,

Если уже не пропал.

Говори правду.

Молчи правду.

Ничего, кроме правды.

Кроме правды.

«Мёртвого Шекспира перевезли морем в Московию…»

Мёртвого Шекспира перевезли морем в Московию.

Здешний морозный воздух и суровые нравы

Живительно воздействуют на мертвецов.

Шекспир ещё двадцать лет творил под русским именем,

Жаль, куда-то всё написанное подевалось.

В России к мертвецам издревле уважение и почёт,

                        особо к иностранцам.

Мертвецы могут свободно разгуливать по улицам,

            занимать ответственные должности,

Управлять государством Российским.

Мертвец живёт и творит бескорыстно: он уже мертвец.

И зло от мертвеца бескорыстное.

Принимают зло из рук его и даже смерть с благодарностью,

Ибо не первому и не второму поколению,

                  а когда-нибудь, когда-нибудь

Приоткроется промыслительность древнего зла.

«Какой награды ты ждал, делая работу мёртвых?..»

Какой награды ты ждал, делая работу мёртвых?

Мёртвый не берёт в оплату ни хлеба, ни сукна.

Мёртвый работает даром, за спасибо,

Без сна и выходных.

Мёртвый сам не ест, но кормит многих,

Лежит в истлевающем платье, но одевает других.

Земли у мёртвого два аршина, дом его —

                  ящик из неструганых досок,

А скольких одарил он землёй, какие дома возвёл для них.

Мёртвый не жалуется, не судится, не просит.

А ты ещё недостаточно мёртвый

               и потому ничего не успеваешь.

«Теперь твоя могила за морем…»

Теперь твоя могила за морем.

Многие переплывут, перелетят, проедут под морем,

Чтобы поклониться твоей памяти,

У каждого память своя.

Но будут и такие, кто выйдет случайно к месту

Последнему твоему.

Так было со мною однажды,

Когда из мордовского леса я выбрел

К могиле адмирала Ушакова,

Это под городом Темниковом.

В те дни в городе выступали герои фильма

            «Гардемарины, вперёд!»

Я ещё не смотрел киноленту, даже не слышал о ней,

Такой я был дикий и тёмный.

А Ушакова как будто бы знал, вот ведь странно!

Был удивлён и подавлен у скромной могилы его

                  с якорем чёрным,

Ибо молодость малодушна.

Те же, кто выйдет случайно к могиле твоей, что за морем,

                     как я когда-то,

                        остановятся,

Вспомнят всё, что слышали о тебе.

Кто-то скажет: я знал его молодым.

Кто-то: я помню его мужественным.

Кто-то: я жил задолго до его рождения

И ничего не знаю о нём, но с ваших слов

Понимаю, человеком он был достойным.

«Я работал на мельнице богов мельником…»

Я работал на мельнице богов мельником.

Молол медленно, как положено по инструкции.

Что мололось мельницей, мне неизвестно,

Не положено знать по инструкции.

Догадываюсь: мололось всё.

«Мельница богов мелет медленно» —

Больше ничего мельнику знать не положено.

Конечные