Выбор решения - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

class="p1">Безусловно, не мне, никогда не имевшему детей, давать советы, как их воспитывать. Продолжать дальше этот разговор не хотелось, да и время перерыва вышло, и я, взглянув на часы, сказал:　

— Попрошу, товарищи, в зал.

Наказание

Заседание продолжалось. Суду предстояло выяснить и понять многое. Сюда относилась не только тщательная проверка фактов, но и того, как могло случиться, что веселье превратилось в траур? Даже сейчас, когда допрошены подсудимые и свидетели, рассказавшие о трагических событиях, совсем непросто дать исчерпывающий ответ. Не одна, а несколько причин способствовали совершению преступления. Тут и мягкотелость, и безразличие, и упущения в воспитании, и отсутствие контроля. Но основное все-таки — пьянство, с которым перестали бороться.　

— Я видела, что за столом сидели трое парней, но что они пили, не присматривалась, — говорила буфетчица, слегка картавя. Она, на удивление, была спокойной и никакой вины за собой не чувствовала. — Я подала им стакан, ну и что из того?.. Думала, ситро будут пить…　

— Почему же вы не проверили, что пьют ребята — ситро или водку? — спросил Княжевский, строго глядя на свидетеля.　

— Еще чего! Есть у меня время проверять! Я стою за буфетом и не интересуюсь, что едят и пьют клиенты…　

Кругом права, пыталась внушить нам буфетчица, но каждому было понятно, что не такая уж она простачка, чтобы не видеть и не слышать подвыпивших парней. Буфетчица не хотела нести хоть какую-то долю вины за случившееся. Но не только она так вела себя.　

Заместитель директора Дворца, дежуривший в тот вечер, заметно волновался. Для него роль свидетеля была необычна, и он не знал, как ему держаться, о чем говорить. Я попытался ему помочь:　

— Вы суду должны рассказать только то, что знаете по этому делу, чему были свидетелем…　

— Я не видел, как подрезали парня.　

— А других парней, которые пришли на танцы, вы видели?　

— Безусловно.　

— Заметили ли вы, что некоторые из них были в нетрезвом состоянии?　

— Разве узнаешь, кто из них выпил?　

Формально свидетель вроде бы и прав: он не медик, чтобы определить состояние опьянения, но по существу похож на буфетчицу, которую мы только что допросили. Не желает он подвергать себя риску быть наказанным за недосмотр и бесконтрольность на танцевальном вечере.　

Есть у нас среди свидетелей несколько парней, которые были на танцах. «Что они скажут? — подумал я. — Неужели будут изворачиваться, как эти двое?»　

Анатолий Негода вошел в зал бодрым шагом и, с интересом глядя на множество народу на сцене, обратил свое внимание на подсудимых. Взгляд его на мгновение остановился, и он в испуге отвел глаза в сторону. Видеть тех, в загородке, да еще с конвойными по сторонам, — не очень приятно и боязно. Но когда я спросил Негоду, почему он пришел во Дворец в нетрезвом виде, то парень откровенно удивился: трезвым на танцы он не ходит.　

Владимир Качкин пугливо смотрел на сцену, и на его лице отражалась готовность немедленно обо всем, что он знает, рассказать. Он схватил микрофон, крепко сжал его пальцами, так, что они побелели, и торопливо заговорил:　

— Мы выпили: я, Коля, Сергей и Тяпа, и пришли на танцы во Дворец, там уже был народ. Что пили? Известно что — «биомицин», по бутылке на брата…　

Все остальное суд уже знал, но свидетели еще раз подтвердили то, чего не хотел видеть заместитель директора Дворца: веселье-то, оказывается, было искусственное, подогретое винными парами. И если среди таких «весельчаков» объявится хулиган и забияка, тут уже до ссоры и драки — один шаг. Так оно и случилось в тот вечер.　

И вот пришел момент, когда судебное следствие было окончено. Сколько бы я ни слушал дел, мне всегда приятно объявить об этом. Большая половина пути в процессе пройдена, все вопросы выяснены, и теперь предстоит подвести черту. Это право закон представляет прокурору и защите.　

Прения участников судебного разбирательства особенно ждут подсудимые, и в первую очередь их остро интересует выступление государственного обвинителя — прокурора. Его речь — это сгусток всего, что было установлено на следствии и в суде. Материалы дела как бы облекаются в словесную форму, приобретая логичную систему, которая завершается главным выводом — о виновности и наказании.　

Прокурор Княжевский, высокий и стройный, в синем форменном мундире с тремя большими звездами в петлицах, держался свободно, он лишь изредка заглядывал в лежащие перед ним на столе бумаги и говорил, хотя и не очень быстро, но без длинных пауз. Голос у него был звонкий и отчетливо раздавался во всех уголках огромного зала. У входа во Дворец на небольшой площади, там, где был убит студент Тимощенко, стояли люди, жадно вслушиваясь в каждое слово, усиленное репродуктором.　

— Я прошу суд избрать Игнатову, совершившему тягчайшее преступление — убийство из хулиганских побуждений, — смертную казнь: расстрел!　

Несколько секунд в зале стояла напряженная тишина, и вдруг ее разорвал гром аплодисментов. На площади тоже аплодировали.　

Я посмотрел на Игнатова. Он сидел прямо с застывшим мертвенно-бледным лицом, как у покойника, ощущая, что его обвиняют вместе с прокурором сотни людей в зале.　

Воплеву прокурор попросил семь лет, а Сивушину — четыре года лишения свободы. Воплев придвинулся к краю барьера, подальше от Игнатова: убийца и для него был страшен. В стороне от загородки на стуле сидел Виктор Сивушин и вслушивался в слова прокурора.　

Если позиция обвинения отличалась ясностью и бескомпромиссностью, то этого нельзя было сказать о защите. Крайне затруднительно чувствовал себя адвокат Игнатова. Он не мог признать Сивушина виновным: адвокат связан доводами своего подзащитного. Но и согласиться с ним полностью было невозможно.　

— В нашем распоряжении не так уж много данных, — говорил адвокат, обращаясь к суду. Глаза у него были круглые, немигающие, — лишь один Сивушин видел, как был нанесен потерпевшему роковой удар. Но можем ли мы полностью и безгранично верить его показаниям? Мне представляется, что к ним нужно отнестись весьма осторожно.　

В зале поднялся шум. Кто-то крикнул:　

— Хватит бандита выгораживать!　

Я постучал авторучкой о графин, успокаивая людей. В зале установилась ненадежная тишина, готовая в любую минуту разрушиться. Адвокат говорил долго, избегая острых углов, и в зале стало шумно. Он закончил тем, что попросил суд сохранить жизнь Игнатову. И здесь опять поднялась буря — люди и мысли не допускали такого исхода судебного процесса. Чтобы охладить страсти, я объявил перерыв.　

Дальше заседание пошло спокойнее. Последней выступала общественный защитник Ольга Сергеевна. Она не только не уступала адвокатам, но и чем-то превосходила их. Неподдельная искренность в ее словах подкупала.